Она опять отворачивается к окну, и я ужасаюсь этому легкому движению, теперь, после ее слов, наполненному иным, жутким смыслом.
— Лана, прекрати! — надеюсь, у меня сейчас достаточно жесткий и убедительный тон, потому что страшно на самом деле, так страшно! — У тебя ребенок! Ты ему нужна!
— Да… Только я у него и осталась… — кивает она равнодушно.
— Слушай… — я осторожно сворачиваю разговор на случившееся, — а если в полицию?
— Полицию? — Ланка усмехается устало, — не смеши… Мы женаты, это общие сбережения… Он имеет право… Это я — дура.
Она машет рукой, обреченно и бессильно.
Я молчу, понимая, что любые разговоры тут бессмысленны.
Не вернут разговоры время вспять, не вложат в голову сестры рассудительности и осторожности, или хотя бы мысли, что хранить такое количество наличных в доме — неправильно. Это даже я, никогда не державшая в руках больше ста тысяч, понимаю. А тут полтора миллиона, шутка ли.
— Вообще ничего на счетах не осталось? — спрашиваю я.
— Нет, — горько отвечает Ланка, — ничего. Я все снимала и складывала… Дура.
— Ты же не знала…
— Я просто дура, Марусь. И своими руками отняла у сына возможность ходить.
— Слушай… Ну еще же есть время… И в конце концов, можно его найти, ну… забрать…"
"— Да? — Ланка смотрит на меня с усталой насмешкой, — кто будет забирать? Я? Ты? М? Или Вальчика отправим? Больше у нас нет вариантов. Или ты своего Казимира попросишь?
Я молча отворачиваюсь.
Нет, конечно.
Не попрошу. Особенно, после сегодняшнего.
Вообще ничего нигде не екает.
Словно я, выплакав, вылив на бумагу свои эмоции, и найдя, наконец, причину его интереса к себе, успокоилась, вернулась к прежним заводским настройкам. Обнулилась.
— Вот и я о чем… Мне тоже некого… Да и денег уже нет, наверно, — Ланка вздыхает, — Серега играл, оказывается.
— Играл? — изумляюсь я, — а почему же ты мне?..
— Да сколько можно тебя грузить-то? Ты и без того так помогаешь, за Вальчиком ходишь, развлекаешь его, деньги мне отдаешь, ты за неделю мне столько отдала, сколько я за месяц не заработала! Я и так тебе обязана…
— Ты не обязана…
— Не говори фигни, — повышает Ланка голос, недовольно морщась, — обязана.