All Flesh is Grass

Окна муниципалитета еще светились, но у входа не осталось ни души.

Может, напрасно я ушел? Может, надо было остаться хотя бы затем, чтоб помочь Эвансу урезонить Хигги  — как бы тот не наломал дров?

Но нет, что толку. Если бы я и мог что-то присоветовать (а что советовать? В голове хоть шаром покати)  — ко всему отнесутся с подозрением. Видно, теперь уж мне никакого доверия не будет. Хайрам с Томом Престоном, конечно, целый день без роздыха внушали милвиллцам  — дескать, во всем виноват Брэдшоу Картер и давайте с ним поквитаемся.

I turned off Main Street and headed back toward home. All along the Street lay a sense of peacefulness. Shadows flickered on the lawns quartering the intersections as a light summer breeze set the street lamps, hung on their arms, to swaying. Windows were open against the heat and to catch the breeze and soft lights shone within the houses, while from the open windows came snatches of muttering from the TV or radio.

Peaceful, and yet I knew that beneath that quiet exterior lay the fear and hate and terror that could turn the village into a howling bedlam at a single word or an unexpected action.

Я свернул с Главной улицы к дому. Все вокруг тихо и мирно. Набегает летний ветерок, покачиваются подвешенные на длинных кронштейнах уличные фонари, и от этого на перекрестках и на газонах вздрагивают косые тени. В комнатах жарко и душно  — окна всюду распахнуты настежь; мягко светятся огни, урывками доносится бормотанье телевизора или радиоприемника.

Тишь да гладь  — но под нею таится страх, ненависть, животный ужас; довольно одного слова, неосторожного шага  — и все это вырвется наружу, и начнется всеобщее буйное помешательство.

There was resentment here, a smouldering resentment that one little group of people should be penned like cattle while all the others in the world were free.

And a feeling of rebellion against the cosmic unfairness that we, of all the people in the world, should have been picked for penning. Perhaps, as well, a strange unquiet at being stared at by the world and talked of by the world, as if we were something monstrous and unkempt. And perhaps the shameful fear that the world might think we had brought all this on ourselves through some moral or mental relapse.