В ту минуту, когда она дотронулась до него, глаза отца, прежде устремленные на шкатулку, обратились на негритянку с выражением большого недовольства.
– Нет! – сказал он.
– Нет! – повторил тоненьким голоском ребенок, все еще забавлявшийся своей игрушкой и не хотевший, видимо, оставлять своего места на постели.
Негритянка вышла из комнаты, а ребенок с торжеством продолжал швырять своего игрушечного солдатика на скомканном одеяле, которое лежало на груди его отца.
На хорошеньком лице матери появилось выражение ревности, когда она поглядела на ребенка.
– Отпереть шкатулку? – спросила миссис, с досадой оттолкнув протянутую сыном игрушку.
Взгляд мужа сказал «да», и она сунула руку под его изголовье – там был спрятан ключ. Миссис Армадэль отперла шкатулку и вынула оттуда несколько небольших листков, сшитых вместе.
– Это? – спросила она, показывая их.
– Да, – ответил он. – Ты можешь теперь идти.
Шотландец, сидевший за письменным столом, и доктор, в углу приготовлявший специальную микстуру, переглянулись с беспокойством, которое ни один из них не мог скрыть.
– Ты можешь идти теперь, – повторил Армадэль с нетерпением."
"Она посмотрела на ребенка, спокойно игравшего на постели; смертельная бледность разлилась по ее лицу. Она бросила взгляд на роковое письмо, содержание которого было для нее тайной, и мука ревности, ревности к той другой женщине, которая была черной тенью и отравой ее жизни, сжала ей сердце.
– О, Аллан! Подумай, как я тебя любила! Подумай, как я старалась сделать тебя счастливым! Подумай, как скоро я лишусь тебя! О, мой возлюбленный! Не отсылай меня!
Слова умоляли за нее, поцелуй умолял за нее, воспоминание о любви, отданной ему и не получившей взаимности, видимо, тронуло сердце умирающего так, как еще ничто не трогало его со дня их брака.
– Позволь мне остаться, – шепнула она, еще крепче прижавшись своим лицом к его лицу.
– Это только огорчит тебя, – шепнул он ей в ответ.
– Ничто не огорчит меня так, как если ты вышлешь меня отсюда.
Он молчал. Она видела, что он думает, и также ждала.