У самого в башке так штормило-шатало, что хер его знает, как и на ногах стоял. От промежности до дико чувствительной головки будто кто провод под током протянул и жесточайше пытал, лупя разрядами и заодно поджаривая. Добрался до растрепанных светлых прядей и сгреб, натягивая, прогибая мою девочку еще сильнее, одновременно просовывая вторую ладонь сзади ей между ног. Скрипнул зубами, найдя обильную влагу. Мне в нее уже так надо, что хоть ори. Истязая сам себя, протолкнул один палец в скользкий жар, и в ушах загрохотали взрывы, зрение помутилось.
Сашка закрыла глаза, выстонала протяжное «да-а-а-а!», завертела задницей, стремясь буквально поймать мои пальцы, затянуть в себя. Внутри вся сжималась, как если бы палец мой обсасывала, глубже утягивала, делая меня окончательно озверевшим животным.
— Открой! — велел я, едва языком ворочая. — Смотри… на себя. Смотри… как я смотрю!
Ты должна увидеть это, Сашка моя. Меня увидеть в себе.
Она послушалась, хоть было ей и нелегко. Глаза открыла, а в них только жажда безумная.
Обхватил ее под грудью, прижал себе, так, чтобы наши лица рядом. Подался бедрами назад совсем чуть и толкнулся в нее снова. Еще глубже, все так же не разрывая зрительного контакта. От нашего отражения я чуть не сдохнуть был готов. Потому что там отражалась наша правда. Сашка, тонкая, невесомая, обнаженная, светлокожая, и я, еще полностью одетый, сжирающий ее глазами бешеными заживо, загребший ее своими лапищами, приковавший к себе. Солнечный свет, присвоенный монстром.
— Видишь? — прорычал, все еще не трахая ее по-настоящему, лишь дразня обоих, отступая на считанные сантиметры и вминаясь обратно, доводя до предела терпения.
"Потерянный, ошалелый взгляд Сашки на пару секунд стал острым, пронзающим. Она вздрогнула в этот раз уже как от внезапного сквозняка. Зрачки расширились, будто в панике. Увидела.
— Это нечестно, — захныкала она. Замотала или, скорее, закачала головой, но глаз не отвела.
Знаю, что нечестно. Нечестно вот так вязать тебя собой.