Она словно издалека слышала приглушенный говор и смех, музыканты продолжали играть. Они все кружились, Филипп тесно прижимал ее к себе, и прежние ощущения снова захватили ее. Но теперь она избавилась от необходимости контролировать себя и уже не боролась с ними, но всеми силами ловила блаженство момента.
Филипп, глядя на ее лицо, видел, как приподнялись уголки ее губ, и сам понимающе улыбнулся. Некоторое время он упивался выражением ее лица и наконец неохотно проговорил:
– Откройте глаза.
Антония открыла, чуть поморгала, привыкая к свету.
– Кажется, мы положили начало новой традиции.
– Так и есть.
Через несколько секунд музыка замедлила темп, Филипп сделал последний искусный разворот и остановился, поднеся руку Антонии к губам.
– Можете мне поверить – вам не нужно краснеть за свое поведение.
Антония встретилась с ним глазами, ее взгляд стал серьезным и вдумчивым.
– Несмотря на весь ваш опыт, я все-таки не уверена, что в этом вопросе вы подходящий судья.
Филипп высокомерно прищурился.
– Антония, кого из нас двоих на долгих восемь лет похоронили в дебрях севера?
Глаза Антонии возмущенно сверкнули.
– Но и у вас, милорд, в прошлом не было опыта подобных отношений!
Филипп твердо выдержал ее взгляд.
– Не сомневайтесь, дорогая моя, если вы и проявите в чем-то неосмотрительность, даже самую пустяковую, я первый укажу вам на нее.
Антония надменно вскинула брови:
– К несчастью, я сомневаюсь, что вы верно трактуете понятие «неосмотрительность».
– Вот оно что?! Ну, так вам приятно будет узнать, что для каждого полновластного члена светского общества – к которым, кстати говоря, я отношу и себя – знание всех тонкостей такого понятия, как неосмотрительность, обязательно. – Он положил ее руку себе на рукав и спокойно поднял брови.
Она серьезно посмотрела на него и побежденно склонила голову:
– Хорошо. В таком случае я полагаюсь на вас, милорд.
Спрятав невольное чувство удовлетворения за обычной маской невозмутимости, Филипп повел ее через толпу.