Она вам что-нибудь рассказала?
– Так, кое-что, но я ей не верю. В субботу, по ее словам, они были на дискотеке. Не помните, в котором часу Катя вернулась домой?
– Конечно, помню. В половине седьмого утра. Мы всю ночь не спали, хотя должны были бы привыкнуть.
Отец раз двадцать звонил ей на мобильный, но он был выключен.
– Она как-то объяснила, почему не ночевала дома?
– Если бы это было в первый раз... – горестно усмехнулась Ирина. – Катя умудрилась превратить нашу жизнь в ад. Только не подумайте, что я жалуюсь.
– Отец пробовал с ней поговорить?
– Он чувствует себя чуть ли не преступником. Дает ей сумасшедшие деньги на карманные расходы, вместо того чтобы... Я не вмешиваюсь, потому что автоматически становлюсь виноватой. Я же мачеха, – невесело засмеялась она. – Но в субботу она превзошла саму себя. В буквальном смысле на ногах не стояла. Таксист, что привез ее, сказал, что подобрал Катю на площади Победы, она брела прямо по проезжей части. На счастье, смогла сказать, где живет.
В воскресенье отлеживалась. Мы решили оставить ее в покое, ей было очень плохо, даже врача намеревались вызвать. В понедельник Катя пошла в школу, хотя отец предлагал ей остаться дома. Домой пришла часов в пять, бледная, в ознобе, и я, честно говоря, испугалась. От врача отказалась, теперь сидит в своей комнате, плачет.
– Плачет?
– Да. Я боюсь... я боюсь, что ее изнасиловали.
– А если ее депрессия как-то связана с исчезновением Юли? – высказала я свое предположение.
– Что вы имеете в виду?
– Если не возражаете, я задам Кате еще пару вопросов.
Я вернулась в комнату девочки, теперь она лежала на спине и таращилась в потолок.
– Ты вернулась домой уже утром, – сказала я, устраиваясь в кресле. – Так где вы были всю ночь?
– Это она вам сказала? Мачеха? Она нарочно. Она все врет. Вы что, не понимаете...
Я подошла, схватила ее за плечи и хорошенько встряхнула.
– Кончай строить из себя несчастную сиротку.
С твоей подругой беда. Я хочу ей помочь.