– Лиса, ты остаёшься.
– Ничего подобного. Там моя сестра! Влад, пожалуйста… Я… Я боюсь. Боюсь остаться одна.
– Я выделю тебе для охраны…
– Не бросай меня, пожалуйста, – взмолилась она, обвивая меня руками за торс.
– Девочка моя, что ты такое говоришь? Я ни за что не брошу тебя! – выдохнул я, прижимая её к себе. – Просто не хочу, чтобы ты погрязла в этом ещё больше.
– Я просто буду рядом. Я не стану лезть в разборки или что-то ещё.
– Хорошо. Поехали.
Мы приехали по адресу, названному Самойловым. Одно из наших производственных зданий.
– Алиса, посиди в машине. За тобой присмотрят.
Алиса согласно кивнула. Возле машины прогуливались двое охранников. Можно быть спокойным. Я вошёл в здание, прошёл через два коридора налево, в пустующую комнату. Наталья сидела на стуле без спинки, но спина, как всегда, была идеально ровная.
– Доброй ночи, Наталья.
Я прогуливался мимо неё, смотря в обескровленное лицо.
– Расскажешь, где найти твоего сына? Георгия Позднякова. Наверное, он делился с мамочкой сведениями? Если вы и на похороны пришли вместе.
Наталья сглотнула. Не в моих правилах было запугивать женщин. Но вся эта история меня жутко разозлила. Я был готов немного надавить, если бы это дало шанс разобраться с ситуацией.
– Тебе лучше рассказать всё по-честному. Тамара перед смертью рассказала немало, записав на телефон. Передали мне его только после смерти мачехи. Прочитанного хватило, чтобы понять многое.
Наталья перевела взгляд на Самойлова. Тот потёр кулаки, будто бы невзначай. Наталья спросила дрожащим голосом:
– Меня отпустят?
– Если расскажешь всё, что знаешь, отпустим.
– Расскажу, – быстро согласилась Наталья и затараторила, – Георгий – не мой сын. Он сын Тамары. Самый первый.
Я был шокирован, а Наталья уже тараторила дальше.
– Тамара – моя племянница. Я работала акушеркой в роддоме, где она рожала. Она встречалась с каким-то парнем, но потом всё разладилось, а она осталась одна, беременная. Родила она Георгия недоношенным, семимесячным. Хотела тут же написать отказную… Я её пыталась уговорить, но ей ребёнок в то время, когда едва исполнилось девятнадцать, был как кость поперёк горла.