Царьков попытался пошевелиться, но мешали связанные за спиной руки.
«Неужели это конец?», – подумал он.
Слезы невольно потекли из глаз. Ему стало жалко себя. От жалости к себе он застонал. Он лежал и тихо плакал, жалея, что связался с группировкой, что однажды, попав в вытрезвитель, согласился сотрудничать с милицией.
– Чего скулишь, сука? – услышал он чей-то голос. – Себя жалко, а сдавать своих было не жалко?
Голос был до боли знакомым, но кому он принадлежал, Царьков никак не мог вспомнить. Его глаза немного привыкли к темноте, и он начал различать людей и предметы, которые хранились в сарае.
– Если не хочешь, чтобы тебя били, у тебя два варианта. Первый: ты рассказываешь сейчас, как сдавал своих друзей, и обещаю тебе, что умрешь сразу, без мучений. Второй вариант: ты молчишь, но умрешь в муках и перед смертью все равно расскажешь нам все. Как тебе расклад?"
"– Слушай, Игорь! Это какая-то чудовищная ошибка. Я никого никому не сдавал.
– Значит, ты выбрал второй вариант, – разочарованно произнес Степанов. – Тогда терпи.
Кто-то из стоявших в темноте ребят зажег паяльную лампу и передал ее Степанову. Тот, молча, взял ее в руки и повернулся к Царькову.
– Ты сделал свой выбор. Ну, что, приступим?
Он стал медленно подносить паяльную лампу к лицу Сергея, который словно загипнотизированный смотрел на пламя, еще не понимая и не веря в то, что может произойти через секунду.
Он снова очнулся от воды, что текла на лицо. Он попытался губами схватить хоть одну каплю, но жидкость оказалась горько-соленой. Он моментально понял, что ошибся, это была не вода, а моча.
– Вот и очнулся. Что теперь, скажешь? – спросил Степанов. – Молчишь? Тогда продолжим.
Снова огонь, снова адская боль и потеря сознания.
– Сергей! Ты слышишь меня? Сейчас будет очень больно. Я обдеру твою кожу и все это засыплю солью. Ты хочешь этого? – услышал он все тот же знакомый голос.
Он замотал головой.
– Тогда скажи. Ты стучал на нас ментам?
– Да, – прохрипел Сергей.