«…Столик был драгоценным в самом полном смысле этого слова: так как в то время отправлять какие бы то ни было ценности было рискованно, потому что в дороге все могло пропасть, потеряться или быть украденным, Дорины спрятали все свои фамильные драгоценности в тайнике туалетного столика…»
Что-о?!
«…которые бесследно исчезли вместе со столиком где-то во Франции…»
Максим перечитывал этот абзац уже, наверное, четвертый раз, когда до него наконец дошел смысл этих слов.
Он вскочил с кровати и бросился к телефону.
– Реми! – завопил он в трубку. – Вы спали? Ничего, вы меня извините, когда узнаете, почему я вам звоню! В тайнике были драгоценности! Были, понимаете?!
– С чего вы взяли?
– В книге! Написано! В мемуарах очевидца! Я только что прочитал! Слышите, Реми?
Реми отозвался не сразу.
– Вот чего мне здесь не хватало, – медленно произнес он. – Это меняет все.
– Во всяком случае, ясно, что это не Ксавье, – возбужденно кричал в трубку Максим.
– Мне это давно ясно, – заметил Реми.
– Это кто-то, кто имел возможность прочитать книгу. Она была у дяди, но пропала… слушайте, Реми, пропала! Ее кто-то у дяди украл! Тот, кто и убил его!
– Откуда у вас эта книга?
– Я ее в библиотеке взял. Я ее искал, потому что мне дядя о ней говорил…
– Мне нужна эта книга. Я сейчас приеду.
– Но она на русском!
– Ах, черт… Ваш дядя по-русски читал?
– Нет, он ее, должно быть, читал на французском. Я поначалу искал эти «Воспоминания…» во французских библиотеках, и в Парижской библиотеке мне сказали, что книга до сих пор находится на руках.
– Я завтра же проверю. Так вы говорите, что книга потерялась? И где, вам известно?
– Не знаю. Я рассчитывал ее найти у дяди дома и не нашел. Спросил о ней у Сони с Пьером, и Соня вспомнила, что папа ее тоже не мог найти, тоже у них спрашивал…
– Да, – сказал задумчиво Реми, – я помню, это при мне было… Поедете завтра со мной к Соне?
– Конечно, если хотите.
– А сейчас поспим немножко. Уже полпервого. Я у вас буду в десять, идет?
В эту ночь Максиму снова снилась Соня, но как-то странно. Она сидела за столом, при свете свечи, озарявшей тонкую смуглую шею и вырисовывавшей размытой черной тенью впадину ее ключиц, к которым неплотно прилегали кремовые батистовые кружева; она улыбалась печально, обнажая детскую щелку между верхними зубами, но ее глаза, мерцающие при неверном свете свечи, были таинственны.