– Пересказываю то, что прочел в карточке домоуправления.
– Дочь – это я… – женщина заметно волнуется, уголки рта дергаются, вот–вот расплачется. – Чего он хочет? И вообще – откуда вы? Из исполкома?
– Я из милиции.
– Он хочет вернуться сюда жить? Я не впущу его, пока не отдаст те триста рублей, которые получил от нас, и квартплату… Пусть немного, но все же деньги. С годами накопилось… За все те годы, что мы платили за все вдвоем с матерью, он копейки в дом не принес… Приходил пьяный, валился спать не раздеваясь, а по ночам вставал жрать! Мать пыталась прятать еду, но разве спрячешь от такого – находил, сжирал все до крошки.
"«Данной распиской я, Алексис Леопольдович Грунский, подтверждаю, что действительно получил от своей дочери 300 (триста) рублей, обязуюсь оставить ей квартиру и никогда сюда не приходить, 16 мая 1980 года».
Жест, с каким она мне протянула листок, свидетельствует о том, что она думает, будто листок действительно имеет юридическую силу.
– Так и не приходил больше?
– Он не знал, что я выхожу замуж.
– Вы мне не ответили.
– Пришел осенью, когда уже похолодало, и обещал деньги отдать. Так я и поверила! Где он их возьмет! У него никогда таких денег и в помине не было.
– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, когда это было.
– Осенью. Может, в октябре или ноябре. Уже было холодно.
– В этом году?
– Нет, в позапрошлом, в восьмидесятом. Деньги он получил весной – мне тогда пришлось залезть в долги, – а осенью снова хотел сесть на шею. Но ничего не вышло: у меня тогда уже был защитник – муж. Он работает на стройке. Официально мы, правда, не зарегистрировались, но это совсем другой вопрос.
Если бы меня это хоть чуть–чуть интересовало, я очень быстро мог бы узнать от нее о маленьких бытовых хитростях, из–за которых брак не оформили печатями и подписями: муж наверняка прописан в общежитии и ждет, когда ему дадут хотя бы комнату в коммунальной квартире.