Если же иметь в виду не только их… то Адам не знал, что происходит.
От того, что Ева идёт на этот брак не по собственному желанию, ему вдруг стало неожиданно гадко. Одно дело — если бы она расчетливо согласилась на его предложение, как то сделала бы Ника или любая из его бывших секретарш. И совсем другое — то, что Ева совершала этот поступок, похоже, от безысходности, а не по своему выбору.
Он до сих пор не мог понять главного: почему она не отказалась от фиктивного брака сразу, если ей настолько претило то, во что он ее вмешал? Потому ли, что боялась быть уволенной в случае отказа? Если так, то винить он ее не мог, потому что действительно был способен пойти на подобное.
Тогда.
Все это было тогда. Адам не знал, что именно изменилось с того субботнего вечера, но ощущал теперь все как-то иначе.
Как и то, что самым гнетущим в сложившейся ситуации было разочарование в том, что она оказалась не такой, как он успел вообразить. Он вообще уже не знал, какая она. Его чувства сплелись в противоречивый клубок, где отвращение к тому, что Ева шла на этот брак через силу, переплеталось с удовлетворением от того, что видел — она действительно не желает продаваться. Но все же почему-то делает это.
Понимая все это, ему категорически не стоило вмешивать ее в свои дела. Хотя у нее ещё была возможность передумать — ровно до того момента, как она придет утром в ЗАГС. И как знать, может, она все же ею воспользуется.
О том, почему ему так не нравится эта мысль — Левандовский предпочел не задумываться.
Звонок отца застал Адама в офисе, где он пытался переключить хаотично мелькающие в голове мысли на то, что было ему гораздо понятнее поступков собственной секретарши — на цифры, графики и отчёты.
— Да, папа.
— Адам, — в голосе отца прозвучало облегчение. — Я думал, ты уже не ответишь.
— Что-то случилось? — мгновенно насторожился Левандовский.
— Нет. Что я, не могу позвонить собственному сыну?
— Можешь. Конечно, можешь.
Отец не торопился продолжить разговор и Адам ждал молча.