— Про устройство Вселенной мы потом разберемся, ладно? — я снизу вверх заглянула ему в глаза и в очередной раз поразилась их нереальной синеве. — Давай сначала про устройство нас с тобой…
— Подай пример, — отвёл глаза этот партизан, при этом машинально обнимая меня покрепче. Такое чувство, что ему холодно, но он боится согреться. — Вот, например, почему тебя называют такой соб… странным именем? Ирина — звучит красиво, откуда эта… Ириска?
Я быстро отвернулась, чтобы задавить подступающие к глазам слезы.
— Хорошо. Меня зовут Ирина, но я люблю, когда меня называют Ириска, потому что так меня называл самый лучший папа в мире. Он умер от рака, когда мне было четырнадцать.
Говорить было тяжело, хотелось спрятаться от боли, не вспоминать, не рассказывать. Но я тяжело сглотнула вязкую слюну и упрямо продолжила:
— Его могли… если не спасти, то облегчить жизнь и дать нам еще несколько лет. Но по закону он не имел права на бесплатное лечение.
Наверное, он что-то понял, или голос мой слишком заметно вздрогнул, потому что Мик крепко прижал меня к себе и легонько поцеловал в висок. Помолчал… а потом тихо признался:
— А я своего отца не помню. Как и мать, в принципе. Слишком мелким меня у них выкупили.
— А хотел бы? — я осторожно повернулась и заглянула ему в лицо.
— Не знаю. Я не знаю, — он покачал головой и на секунду прикрыл глаза. — Для меня семьей стала… Мастер. А потом она погибла.
Он сказал это вроде бы спокойно, даже в глазах ничего не отразилось, а меня до косточек пробрало пустотой и отчаянием, таким… глубоким, что его нельзя даже выразить просто словами или взглядами.
Какое-то время мы сидели молча, и Микаэль машинально чуть покачивал меня в своих объятиях, словно успокаивая или… убаюкивая? А потом глухо, даже немного зло проговорил:
— Ты ведь рискнула не просто мелким нарушением закона, ты рискнула нашими жизнями.
— Но я этого не знала! — что-то горячее, как накипь, поднялось со дна души и едва не выплеснулось слезами.