За ними следовала толпа скорбящих, представлявшая собой любопытную смесь из состоятельной публики, торговцев, нетитулованного дворянства, а также авантюристов всех мастей. Друзья и враги – все были здесь, независимо от рода занятий и склонностей, как того требовали традиции.
Предполагалось, что Эви не будет присутствовать на похоронах, поскольку считалось, что женщины слишком чувствительны, чтобы вынести столь тягостную процедуру. Однако Эви настаивала на участии, надеясь, что печальная церемония принесет ей утешение и поможет проститься с отцом.
– Дженнеру нужно освободиться от дочернего горя, – сказал он Себастьяну, когда спор стал особенно жарким. – Цыгане верят, что, если кто-то из близких слишком горюет по покойнику, тот вынужден вернуться, чтобы утешить страдающего родственника. Если присутствие на похоронах поможет Эви отпустить отца... – Он умолк и пожал плечами.
Себастьян одарил его испепеляющим взглядом.
– Опять призраки, – кисло пробормотал он.
Выплакав все слезы накануне, Эви стоически держалась на протяжении всех похорон, даже когда гроб опустили в могилу и засыпали землей. Лишь несколько слезинок выкатилось из ее глаз, когда вперед выступил Кэм с серебряной фляжкой в руках и в соответствии с цыганской традицией торжественно вылил бренди на могильный холм.
Этот поступок возмутил престарелого священника, проводившего церемонию.
– Сейчас же прекратите! – воскликнул он.
– Сэр, – перебил его Себастьян, шагнув вперед и положив руку на плечо священника, – не думаю, что наш друг Дженнер стал бы возражать. – Он позволил заговорщической улыбке коснуться его губ. – Это французское бренди отличного качества. Надеюсь, вы позволите прислать вам несколько бутылок, чтобы вы могли оценить его на досуге.
Смягчившись, священник улыбнулся в ответ:
– Вы очень добры, милорд.
Когда толпа рассеялась, Эви скользнула взглядом по фасадам магазинов и домов, окружавших площадь. Ее внимание привлекло лицо мужчины, стоявшего у фонаря на противоположной стороне площади. В темном пальто и грязной серой шапке его было трудно узнать, если бы не ухмылка, кривившая губы.
Это был Джосс Буллард. Видимо, он хотел отдать последний долг Айво Дженнеру, пусть даже издалека. Впрочем, он не производил впечатление скорбящего.