Я жду, наблюдая за движением теней, и, когда одна из них останавливается, делаю шаг наверх, целюсь и стреляю.
Пуля не попадает в охранника. Она разносит окно за ним. Я снова стреляю и ныряю вниз, когда пули со звоном отскакивают от пола вокруг меня. Слава богу, стеклянный потолок пуленепробиваемый, не то стекло разбилось бы и я расшиблась насмерть.
Одним охранником меньше. Я глубоко вдыхаю и поднимаю руку над потолком, глядя сквозь стекло на свою цель. Отклоняю пистолет назад и стреляю в бегущего ко мне охранника. Пуля попадает ему в плечо.
Дрожа всем телом, я бросаюсь в дыру в потолке и хватаю упавший пистолет, прежде чем охранник успевает до него добраться. Пуля со свистом проносится мимо моей головы, так близко, что ерошит мне волосы. С широко распахнутыми глазами я закидываю правую руку через плечо, отчего тело заливает жгучая боль, и три раза стреляю за спину. Одна из пуль чудом попадает в охранника, и на глаза невольно наворачиваются слезы от боли в плече.
Еще один охранник стоит напротив меня. Распластавшись на животе, уперев локти в пол, я наставляю на него оба пистолета. Я смотрю в черную точку – дуло его пистолета.
Затем происходит нечто неожиданное. Он дергает подбородком в сторону. Пропускает меня.
Очевидно, он дивергент.
– Все чисто! – кричу я.
Охранник ныряет в зал пейзажа страха и исчезает.
Я медленно встаю, прижимая правую руку к груди. Я вижу только то, что прямо передо мной.
Я протягиваю один пистолет Калебу и засовываю второй за пояс.
– Думаю, вам с Маркусом лучше остаться здесь с ним, – я киваю на Питера. – Он будет только помехой. Постарайся, чтобы за нами никто не пошел.
Надеюсь, он не понимает, что я делаю – оставляю его здесь, в безопасности, хотя он с радостью отдал бы жизнь ради нашего дела. Если я поднимусь в здание, вряд ли мне удастся вернуться.
– Я не могу здесь оставаться, пока ты рискуешь жизнью наверху, – возражает Калеб.
– Это необходимо.
Питер опускается на колени. Его лицо блестит от пота. На мгновение мне почти становится его жаль, но потом я вспоминаю Эдварда и как зудели мои глаза под повязкой, и жалость уступает место ненависти.