Так она и икала, сидя на холодной скамейке и глядя, как на сугробах становятся все ярче желтые круги от фонарей.
Мысленно она раз за разом возвращалась в тот вечер, когда Сонька пришла навестить ее, и переигрывала все по новой: вот Сонька предлагает ей деньги, а она отказывается. Или еще раньше — до прихода Соньки она прячет сапоги в тумбочку. Да, лучше спрятать, никому не показывать, чтобы Сонька и знать не знала про злосчастные чудо-сапоги. Или наоборот — показать, но отказаться от денег? Да, так, конечно, лучше, хотя Сонька наверняка обиделась бы.
Вика подняла красные глаза и огляделась. И поняла, что переиграть уже ничего нельзя — она все уже сделала. Показала Соньке сапоги. Продала. Отказала Егоровой.
Вика попыталась опять заплакать, но слезы почему-то не лились, и она тихонько заскулила, уткнув лицо в промерзлый рукав дубленки.
— Эй, ты что воешь? — раздался мужской голос, и кто-то решительно приподнял Викино лицо за подбородок.
Она закрыла глаза.
— Вика, ты, что ли? — удивился человек, и она посмотрела на него.
В первый момент она не поняла, что это за незнакомый вальяжный мужик, который так уверенно называет ее по имени, но в следующую секунду вспомнила. Иван Степанович! Иван Степанович Гузеев, отец Степки Гузеева, который учился раньше в училище, но на третий год бросил и перешел в какую-то элитную спецшколу."
"Со Степкой Вика дружила, даже была у него на дне рождения, от которого у нее остались странные воспоминания: большущая квартира с громадной сверкающей люстрой в зале, свисающей почти до стола, очень много взрослых и совсем немного подростков.
— Здравствуйте, Иван Степанович, — прошептала она. — А вы что здесь делаете?
— А ты что здесь делаешь? — усмехнулся тот. — С мальчиком поссорилась?
Он лукаво подмигнул. На Вику нахлынуло все то, что случилось с ней сегодня, и она снова зарыдала.