И даже маленькую взъерошенную Светочку — вертлявую, истеричную, легко плачущую и так же легко успокаивающуюся. И только один человек оставался тенью с размытыми краями, бумажной фигурой, на которой не было ничего, кроме имени. «Яна».
Даша легла на диван, посмотрела на Прошу и вспомнила, как познакомилась с Петром Васильевичем, как он рассказывал про свою работу, как они беседовали… В памяти ее мелькали картины: вот они гуляют по парку, вот заходят в пансионат, вот Боровицкий похлопывает Прошу по спине, и пес весело виляет хвостом в ответ.
«Да, вы все ни при чем, — согласилась Даша, — и даже страшный и ужасный Горгадзе, который на самом деле еще более уязвим, чем большинство из вас. Но к кому приложить истории, скажите мне? К каждому из вас можно прилепить листочек с надписью: история такая-то».
Даша замахала листками и попыталась приложить их то к одному, то к другому. Но люди вокруг нее не давались, разлетались в стороны, таяли в воздухе и проявлялись уже далеко, в самом конце дорожки.
— Мам, а где моя вторая книжка?
Даша вздрогнула и открыла глаза. Пару секунд смотрела, ничего не понимая, на Олесю, стоявшую над ней с первым томом «Истории» в руках.
— Господи, Олеська, это ты… — пробормотала Даша, протирая глаза. — Ты мне такой сон досмотреть не дала… Что тебе?
— Мам, я второй том найти не могу, — жалобно протянула Олеся.
— Сейчас посмотрим.
Даша с трудом поднялась с дивана, всунула ноги в тапочки и побрела к столу, в котором Максим хранил книжки. «История» оказалась на самом верху.
— О, спасибочки! — обрадовалась Олеся. — Я пошла лежать. Да, мам, мне надо таблетку выпить, ты не забыла?
— Выпьешь, выпьешь, — рассеянно покивала Даша, пытаясь уловить то, что явилось ей в полудреме.