Перелом наступил спустя две недели после того, как Ирина убрала подушку из своей кровати и стала приучать себя спать на простыне. Проснувшись рано утром, она увидела, что девочка сопит у нее под боком, прижавшись к Ирине худеньким тельцем — первый раз за полтора месяца. Она провела по Тане рукой и ощутила под пальцами тонкие дуги ребер. «Господи, да что же я?! — вдруг ужаснулась она самой себе. — Она ведь такой же ребенок, просто замученный! А я к ней, как к дикому зверю…»"
"В порыве раскаяния она обняла девочку и прижала к себе.
Глава 3
За следующие два дня Даша поняла, что удивление ее было совершенно беспочвенным — ведь если подумать, Боровицкий никогда не говорил, что он беден, как церковная мышь. Ее собственные стереотипы сыграли с ней злую шутку: он был, во-первых, старым, во-вторых, писателем, причем неизвестным, во всяком случае, для нее.
— Дашка, ты хоть понимаешь, какую роль играешь при своем аббате Фариа? — спросил он агрессивно за ужином, откладывая в сторону недоеденный кусок отбивной, чего с ним отродясь не случалось.
— Какую? — заинтересовалась Даша.
— Роль Ватсона, которая, по моему глубокому убеждению, совершенно идиотская. Понятно, зачем он нужен был Конан Дойлу — задавать те кретинские вопросы, которые задавал бы сам читатель. Но в жизни-то зачем он нужен? Исключительно чтобы подыгрывать талантливому, неординарному человеку.
— Максимка, тебя какая муха укусила?
— А тебя? — огрызнулся он. — Ты хоть раз себе задавала вопрос: с чего, собственно, твой писатель возится с тобой, встречается, записочки пишет?
— Да чего ты взъелся на него? — удивленно спросила Даша и уселась за стол. — Ему просто хочется с кем-то поговорить, а я хороший слушатель. Ему вообще люди интересны, и он в них прекрасно разбирается.