Я из всех его опусов запомнил только одну фразу: «В момент духовно-творческого экстаза возникают квазифаэзы сущего». Вот сколько лет прошло, а сидят в голове его дурацкие квазифаэзы, причем сущего, и все тут! — Петр Васильевич замолчал, припоминая что-то, потом встрепенулся: — Да, так я отвлекся. В общем, когда я здесь появился, он меня узнал и воспылал ко мне ненавистью, замешенной, как вы понимаете, на зависти. Боже упаси от такой гремучей смеси! Прибавьте сюда его нереализованные творческие амбиции плюс тяжелую болезнь — и вам многое станет понятным.
Боровицкий вздохнул, покачал головой, и некоторое время они сидели молча. Потом Даша попрощалась и побрела за Прошей, обдумывая рассказ Петра Васильевича. Какая-то в нем была несостыковка. Что-то царапнуло слух, как неверно взятая нота, но что именно, она никак не могла уловить.
— Лидия Михайловна, разрешите?
В дверь просунулась голова главврача.
— Да, Борис, входите.
Раева с неудовольствием посмотрела на Денисова. Ну как можно так себя запускать! Животик свисает, верхняя пуговица рубашки расстегнута, да и саму рубашку не мешало бы погладить.
— Что-то случилось? — поинтересовалась она, видя, что Денисов молчит.
— Не то чтобы случилось, Лидия Михайловна, — замялся главврач.
— Тогда в чем дело?
— Да писатель, Боровицкий…
— Что с ним? — резко спросила Раева.
— Он по всему пансионату таскает за собой какую-то дамочку. Вы с ней, по-моему, уже познакомились…
Денисов вопросительно посмотрел на управляющую, но лицо той было совершенно непроницаемо.