Потому что ноги уже подогнулись, а губы, хоть и произносят всю эту ненужную совершенно ерунду, уговаривают остановиться, потому что это стыдно, это неправильно, и сейчас зайдут, и увидят, и нельзя же так, ну что ты, ну что ты делаешь… И аххх!
Я еле осознавала, что уже давно ноги мои не касаются пола, что Давид легко, без какого либо напряжения держит меня на весу, одной рукой подхватив под попу, и платье мое трикотажное, очень плотное, скрывающее все изгибы, давно сбилось на талии, колготки поехали стрелками по всей длине, частью зацепившись за клепки джинсов, частью разодранные грубыми пальцами.
А я внезапно поняла, что, на самом деле, все это время он еле сдерживал себя, поэтому и сел специально подальше, напротив, чтоб не касаться. И все равно не удержался.
И поняла, что интуиция меня не обманула, и в тот, первый раз, когда он не сдержался и меня поцеловал прямо за столом, я была на волосок от позора, что мгновение отделяло всего лишь.
Ну а когда Глеб начал вспоминать наш общий первый раз, эта выдержка полетела к чертям. И у Глеба, и у меня. И у Давида.
И теперь все неслось скорым поездом, без возможности остановки.
Я выдохнула, принимая ситуацию такой, какая она есть. И сама потянулась к его губам. Хотела нежно, мягко, глубоко.
Не получилось.
Едва коснулась его губ, как меня буквально придавило к стене, размазало по холодному кафелю, а губы, горячие, жесткие, обожгли, подчинили, сразу же навязывая свой ритм, свою игру, и не игра это совсем была, а потребность, жесткая необходимость, жажда, от неудовлетворения которой умирают. А мы жили. Мы пили поцелуи друг друга, растворяясь, сходя с ума, теряясь в реальности, и я вообще не поняла, когда это произошло.
Когда мы стали едины.
Просто в один момент резкая боль и острое чувство заполненности заставили ахнуть прямо в закрывающие мне рот губы, потому что он был большой, очень большой, а я, несмотря на дикий, сжигающий голод, не до конца готовой к таким габаритам.
Но останавливаться Давид явно не собирался.