Его семья им особо не интересовалась, выпинув в восемнадцать лет за порог дома в свою двушку и дав небольшой стартовый капитал. И обеспечив после окончания учебы местом в компании отца. Не руководящим. Поэтому с ним было проще. Его родня даже и не знала наших особенных отношений.
А вот Давид переживал. С ним резко оборвали все контакты, вывели из бизнеса, лишили поддержки. И это только потому, что отказался жениться и нашел себе русскую девушку!
И это они еще всей правды не знали! И не дай Бог, узнают! Не дай Бог!
Давид не подавал вида.
Я чувствовала свою вину. Понимала, что это все из-за меня. Что я стала, пусть и невольно, причиной его внезапного одиночества. Отлучения от семьи. Лишения привычной поддержки.
Но больше не отговаривала. В конце концов, он взрослый мужчина, сам должен принимать решение.
Мы съехались сразу после выпуска парней в конце мая. Наплевав на все. И на всех. На шепотки, соседей, знакомых и друзей.
И были счастливы, несмотря ни на что.
По крайней мере Юрик, уматывая к своей очередной любви, профессору английской литературы, преподающему в Гарварде, с которым на предновогоднем семинаре в Лондоне познакомился, напутствовал меня вполне однозначно:
— Не переживай, Танюх. У тебя такие мужики, что любые длинные языки вырвут с корнем. Наконец-то я за тебя спокоен.
Я тоже была спокойна, несмотря ни на что.
Маргарита Васильевна все говорила и говорила, а потом вдруг замолчала, положила руку на мою ладонь.
— Танечка, тебе не нужно ничего стесняться.
— Но ведь люди…
— Люди — те еще сволочи, они всегда будут завидовать чужому счастью. Не надо смотреть на людей. Надо смотреть на себя. И своих близких, действительно близких.
Тут зазвонил телефон, оповещая об смс.
Маргарита Васильевна улыбнулась, поднялась, передавая мне пакет с платьями для меня и Катюши.
— Иди.
Я вспомнила Мишеньку — серьезного такого ротвейлера, в самом расцвете собачьих сил, и даже немного пожалела поганца Алиева, добившегося-таки путем долгой осады внимания моей студентки.