Дремали в сумеречном часу, нежась в вечном одеяле из белоснежного снега.
Хаджар сжал ладони так сильно, что его пальцы едва не выбили крошку из каменных зубьев стены. Весь его первоначальный план, сравнимый по надежности с карточным блефом, строился на том, что дух Сумеречных Гор встанет на защиту тех, кто вверял ему свои жизни на протяжении многих эпох. Но, с другой стороны, с чего вообще Хаджар взял, что древний дух решит вмешаться.
Сумеречные Горы поднимали свои каменные длани к небесам еще с тех далеких пор, когда по земле ступали боги, а люди носили шкуры зверей, не умели говорить и жили в глубоких пещерах, боясь ночи и приветствуя солнце, как верховного бога.
Хаджар провел ладонью по камням стены. Изрезанные стрелами, испещренные мечами и топорами, пропитанные кровью.
Местный дух видел столько войн и распрей… да что там дух — даже этот древний замок, явно не принадлежащий изначально секте, даже он пережил достаточно, чтобы не обращать внимания на очередную свару. Что ему смерть и тлен, когда его собеседник само время.
Видимо те же мысли посетили и Горенеда.
Ворон все это время стоял неподвижно, замерев в ожидании. Готовый незамедлительно отдать нужный приказ, он коршуном озирался по сторонам. В каждом камне и расщелине видя угрозу. Горы погрузились в тишину. Лишь где-то вдалеке, на гране слышимости, слышалось их извечное дыхание. Легкий гул, порождаемый ветром и ущельями, деревьями и скалами.
Так одна секунда тянулась за другой, сливаясь в одну минуту, затем вторую и пятую.
Хаджар, видя это немое противостояние, отстранено задумался о том, почему в старых летописях упоминаются мушкеты и стрелки, но в современном мире магический порох использовался лишь в пушках, но никак не персональных орудиях.
— Смотри, Безумный Генерал! — вдруг, смеясь, выкрикнул Горенед.
Элегор поднял в небо ладонь и около пушек терны тут же оказалось несколько адептов. Они держали в руках сферы, отдаленно напоминающих Хаджару ту, которой обладал его то ли друг, то ли враг — Повелитель Ночных Кошмаров.
Символы на пушках начали постепенно мерцать светом Терны, а лицо Летеи стремительно бледнело.