Странно, – хмурится она, – а чего это Мотька с ним делает? И морды, вроде, битые… Подрались, что ли?
Последнего предположения я не выдерживаю, подхватываю полы халата и, теряя полотенце с волос, бегу в сторону конюшен.
Босиком, потому что тапки тоже посеялись.
Из крытого бассейна есть прямой выход к открытому и оттуда уже – к полю и леваде.
И я бегу, едва успевая сжать на груди полы халата, а следом за мной бежит Лиза, успевая на бегу задавать удивленные вопросы.
Всадники, заметив нас, спешиваются, и я с ужасом подмечаю, что Лиза оказалась права: у обоих синяки и ссадины на лицах! У Димки – подбит глаз, у Матвея – кровоподтек на скуле! Ужас какой! Подрались все же!
Они останавливаются и смотрят, как я бегу к ним.
Я, без раздумий, поворачиваю к сыну.
Димас подхватывает меня, придерживает, и я, смаргивая слезы с глаз, начинаю осматривать его лицо, причитая:
– Больно? Подрался? Димка… Сильно больно?
Сын, чуть морщась, но очень даже довольно улыбается, позволяя мне трогать себя, а затем, не выдержав, тихо рычит в сторону:
– Понял теперь? Мама – моя.
Я замираю на мгновение, понимая, что происходит. И ощущая, как спину мне жжет настойчивый взгляд Матвея.
– Дима, – стараясь придать дрожащему голосу строгость, говорю я, – я с тобой дома все обсужу.
– Так ты – мать Димаса? – раздается рядом полный удивления голос Лизы, – них… В смысле, нифига себе!
А я уже поворачиваюсь к Матвею, делаю к нему шаг, тревожно всматриваясь в его лицо и глаза, полные ревнивого напряжения.
Мне хочется разгладить эту строгую складку между бровей, заверить, что я его люблю, что он для меня так же важен, просто сын… Это сын. К нему – всегда в первую очередь. И этого ничто не изменит.
Я много чего хочу сказать своему мужчине, но не успеваю.
Он делает шаг ко мне, легко подхватывает на руки, под ягодицы, и жадно прижимается губами, даря грубоватый, страстный поцелуй.
Только ахаю слабо и растерянно обнимаю его за крепкую шею. Отвечаю."
"Как я могу не ответить?
Мир останавливается, а мы – в центре. В коконе, где времени нет. И звуков нет. Ничего нет. Только мы вдвоем.
Я не знаю, сколько это длится, но Матвей отрывается от моих губ, мягко гладит по щекам, стирая слезы, смотрит тревожно и нежно одновременно.
И звуки начинают возвращаться.
– Мам… – недовольный Димаса, – хватит. Я еще не все с этим уродом разъяснил.