Но с Матвеем это фокус никогда не прокатывал. С самого начала не прокатывал… К сожалению.
И вот сейчас я должна бы спокойно повернуться и, посмотреть в его глаза, заговорить о чем-то незначительном, может, холодно поблагодарить за помощь. Ни в коем случае не опускаясь до объяснений своего поведения, потому что какого черта я должна оправдываться за то, что внезапно решила отдохнуть? И за то, что не отвечала на звонки? И вообще… Кто он мне? Никто. И ничем я ему не обязана…
Должна бы.
Но не могу.
Потому что это потом, после всего, когда оказываюсь в одиночестве, вдалеке от пагубного влияния Матвея, в голову мою приходят все эти правильные и такие логически уместные вещи про возраст, опыт, и кто тут у нас серьезная женщина, а кто мелкий гад, потерявший всякий стыд и пиетет перед возрастом…
Очень умные, короче говоря, мысли в голове у меня появляются.
А сейчас я стою, нелепо переминаясь с ноги на ногу, сжимаюсь непроизвольно, ежусь от горячего гневного дыхания за спиной… И ужасно боюсь поворачиваться.
И встречаться взглядом с ним, другом моего сына, на беду мою встреченным когда-то…
– Ну что? – первым прерывает дурацкую затянувшуюся игру Матвей, – может, повернешься?
Уф-ф-ф… Ну, это смешно, в конце концов…
Выдыхаю, поворачиваюсь, запрокидываю голову, храбро встречаясь с внимательным, немного насмешливым взглядом Матвея.
И тут же растерянность и легкий стыд переходят в привычную злость.
Вот всегда он во мне целый коктейль эмоций вызывает!
Прямо с того самого момента, когда первый раз его увидела.
Это случилось два месяца назад."
"Я потеряла ключи от дома, черт его знает, как это случилось, и вызвонила Димасика.
День был тяжелый, помню, перед Восьмым марта все как с цепи срываются обычно. Такое ощущение, что есть какая-то примета, из-за которой ни в коем случе нельзя встречать Восьмое со старым маникюром. Обычно за неделю до праздника у меня все битком, а внезапные окошки мгновенно заполняются другими желающими.