Два оранжево-серых окатыша, привезенных Кротом откуда-то с верховий ближайшего ручья, выглядывали из-под повязки блестящими округлыми боками. Если бы не абсолютная уверенность старого сталкера в лечебной силе этих артефактов, покоится бы им давно на дне озера. Но Крот после каждой перевязки обязательно фиксировал камни на груди своего единственного пациента. И, по всей видимости, с пользой для дела: поправлялся, уже далеко немолодой, больной, без каких-либо осложнений.
Штык не говоря больше ни слова, поднялся, и принес с другого конца платформы легкое складное кресло.
— Буль с Кротом опять поплыли «хребтовую константу» изучать? — спросил он, глядя вслед удаляющейся лодке.
— Нет, сегодня дальше пройдут. До того берега, и там пешком. На целых три дня собрались, — Штык снова уселся на краю платформы, свесив ноги над водой. — Какая-то аномалия за рощей линь-сосен давно уже росла-росла, да и выросла.
Они замолчали, думая каждый о своем. За последние недели Штык проникся особой красотой окружающих пейзажей. И вода в озере, и низкие тучи над головой, и даже гора каждый день были снова другими, мало похожими на то, чем были еще вчера. Во многом, это, конечно, зависело от аномалий, количество которых вокруг озера и, особенно, под водой исчислялось, по словам Крота, сотнями.
"— Как у тебя сегодня? — спросил Штык, не поворачивая головы. — Не болело?
— Не болело, мой генерал.
Первые дни после ранения Хомяка, Штык подолгу сидел на краю платформы, целиком погружаясь в прихотливую игру стихий, и отрешаясь от тяжелых мыслей, грызущих его изнутри. Правда, с каждым днем забываться становилось все сложнее.