— Гораздо лучше, чем маленькие этюды, которые она сочиняла для своих учеников в надежде однажды опубликовать их в методическом пособии.
— Люди хотят мечтать и надеяться, — сухо сказал он.
— Это звучит цинично. — Ей стало грустно, когда она подумала, как сильно Малколм любил музыку. — Зачем ты поешь о том, во что не веришь? Ты же больше не нуждаешься в деньгах.
— Тебе нравилось, когда я пел для тебя. — Он повернулся к пианино и положил руки на клавиши, его пальцы начали наигрывать простую, смутно знакомую балладу.
— Я была одна из тех слезливых женщин, влюбившихся в тебя.
Когда Селия была в Швейцарии, с ребенком во чреве, она мечтала о том времени, когда вернется, Малколма выпустят из интерната и их жизнь наладится. Но письма его приходили все реже, и наконец она поняла, что ей говорили правду. Это была просто школьная влюбленность.
Малколм сыграл еще пару куплетов песни, которую написал для нее тогда, в юности. Он говорил, что песни — это все, что он может подарить ей. «Игра наверняка» была ее любимой.
И в сердце Селии.
Ей было трудно дышать, слезы жгли глаза, и его образ за пианино расплывался. Селии так хотелось обнять Малколма и прижаться щекой к его спине. Ей было больно от того, что она потеряла.
Сделав глубокий вдох, она решилась спросить:
— У нас было по-настоящему?
Отвернувшись от нее, Малколм молчал, и Селии казалось, что он уже не ответит.
Он тяжело вздохнул, прежде чем смог сказать:
— По-настоящему, раз мы так страдали. По-настоящему, потому что сидеть вот так сейчас вместе тоже нелегко.
— Малколм, как же будет в Европе, если трудно уже сейчас?
— Ты все-таки решилась поехать со мной? Больше нет сомнений?
Она встала из кресла и подошла к нему:
— Я думаю, мне следует поехать.
— Из-за угроз?
Селия коснулась его небритых щек:
— Потому что пора исправить это.
"Прежде чем она смогла заставить себя отказаться от того, чего хотела, — того, что нужно было ей больше чем воздух, — Селия прижалась губами к его губам.
Глава 5
Малколм не собирался целовать Селию, но в тот миг, когда ее губы коснулись его, у него не осталось ни единого шанса на отступление. Вкус напоминал сочную начинку орехового пирога и еще… что еще, он уже не помнил. Что-то знакомое и одновременно новое.
Тело его молнией пронзило желание.