За ужином Литтлджон слышал, как гремели кружки, хлопали – открывались и закрывались – двери, звучали приветствия, когда к компании кто-то присоединялся, толпа шумно требовала выпивки, топот не смолкал. Разговоры то разгорались, то стихали, но, как только речь зашла об убийстве, гвалт унялся: посетителям хотелось послушать новости. Беседа все больше захватывала публику, и у детектива разыгралось воображение. Голоса грубые, голоса тонкие, визгливые, раскатистые, масленые, усталые, робкие, застенчивые, важные и самодовольные сменяли друг друга, каждый спешил высказаться.
Пока Литтлджон ел свинину под яблочным соусом, среди других голосов заметно выделялся звучный тенор, принадлежавший Люку Пирсону, неуемному певчему церковного хора.
– Насколько могу судить, а сегодня я обошел всю деревню, никто не видел мисс Тидер, после того как она распрощалась со стариной Хаксли. Ну и где же она находилась все время? Похоже, этого никто не знает, – заявил тенор.
Публика встретила его слова дружным гулом, и Литтлджон вспомнил, что газетные репортеры при палате общин обычно именуют подобный шум возгласами одобрения.
Из общего хора выделился более визгливый тенор, словно завел свою арию солист:
– Нет, Люк, тут я тебя обскакал. Моя Мэри видела старую Тидер уже после того, как та распрощалась с Хаксли. Моя девочка несла кое-какие напитки в Хаф-Эйкр, где в то время шла жатва, и видела, как мисс Тидер рассталась с Хаксли и двинулась вдоль дальней изгороди, будто направлялась в сторону дороги на Эвингдон.
– Ну и куда она пошла после? Вот в чем загвоздка и великая тайна, – вступил баритон.
Хор снова подхватил тот же лейтмотив.
Звучный тенор явно успел подкрепить свои силы очередной кружкой и заметно повеселел:
– По всему видать, это дело рук Уолтера Торнбуша, что целыми днями Библию долбит. Надоело ему ждать денег Сары Расселл, вот он и решил поторопить матушку-природу.
На остроту зал отозвался громким хохотом. Чей-то густой бас возразил, что Уолтер не смог бы убить даже рисовый пудинг. Эта реплика вызвала новый взрыв смеха.