Деревенский констебль знал: Литтлджона беспокоит, что никто не видел Лорримера поблизости от места убийства, после того как Уикс сыграл первый акт драмы. Да, обвиняемый выдал себя в полицейском участке в присутствии свидетелей, прежде чем лишился чувств. Однако позиция обвинения выглядела бы более прочной, если защите не удалось бы вызвать у жюри сомнений относительно передвижений подсудимого. Если бы нашелся свидетель, видевший Лорримера возле сливной ямы, на пути к ней или от нее, доводы обвинительной стороны звучали бы убедительнее, их сложнее было бы оспорить.
– Я искал везде и всюду, мать, надеялся добыть доказательства, найти кого-нибудь, кто видел обвиняемого возле места преступления, но пришлось махнуть рукой. Никто его не видел.
Миссис Харриуинкл тяжело сглотнула и сочувственно поцокала языком.
– Не кори себя, Сэм. Толку от этого не будет, ты еще, не ровен час, до несварения желудка себя доведешь. Я всегда говорю: чему быть, того не миновать, и, как ни старайся, судьбу не изменишь. Вот ты бьешься из последних сил, хочешь отличиться, ищешь доказательства, чтобы человека повесили, а Уолтер Торнбуш молится да Бога благодарит, что его не вызвали в суд.
Констебль Харриуинкл застыл с отвисшей челюстью, рука его остановилась, наколотая на вилку клецка замерла на полпути ко рту. Глаза констебля выпучились.
– Что ты сказала, мать? – грозно спросил он.
– Миссис Уэллингз – из свидетелей Эммануила. Сегодня утром она говорила мне, будто Торнбуш упомянул об этом прошлым вечером на их молитвенном собрании.
Констебль отшвырнул нож и вилку, схватил свой шлем и, застегивая на ходу ремень, выбежал на улицу.
– Эй, Сэм, Сэм! А как же пудинг с патокой? – заголосила жена ему вдогонку, но муж уже скрылся из виду.
Уолтер Торнбуш обедал бутербродами на перевернутом ящике в своей колесной мастерской, когда туда ворвался Харриуинкл. Волосы Уолтера были густо покрыты древесной пылью, а одежда опилками. Выглядел он так, будто нарочно вывалялся в побочных продуктах своего ремесла.
– Слушай, Торнбуш, – начал Харриуинкл.