— Что это? — по слогам отчеканил он, словно маленькому ребенку с проблемами развития. Голос едва ли не срывался на рык."
"— Это… — сглотнув вязкий ком, я откашлялась, а после выдохнула: — Это мое заявление об увольнении.
Секунды Его молчания казались мне тяжелым бременем, ложащимся на плечи неподъёмным грузом. Будто какая-то изощренная пытка, когда тебе безостановочно капает на голову капля воды. Снова, снова и снова… А потом вдруг хочется кричать от страха, молить о пощаде. Или рассмеяться и выпалить: «Это была всего лишь шутка! Забудем это глупое недоразумение…»
Подперев двумя пальцами подбородок, Шульц сощурил глаза и многозначительно прошептал:
— Кажется, я все понял.
Громко сглотнув, мне показалось, словно эхо разнесло этот звук по всему пространству. Я не слышала биение часов или других посторонних звуков. Лишь собственное сердцебиение и дыхание.
— Ты, Браун, очень хитра, — с явным негодованием рявкнул мужчина, подаваясь вперед. На губах его появилась хищная ухмылка, не предвещающая ничего хорошего.
Он не спрашивал. Он констатировал.
— Я… — Шульц остановил меня ладонью, и я послушно замолчала.
— Ты же знаешь, что я терплю рядом исключительно прямолинейных людей, — тяжело вздохнув, босс откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, отвел взгляд к окну. Только тогда я ощутила, как жгут легкие от недостатка кислорода. Черт возьми, я ведь просто забывала дышать! — Сейчас я борюсь с желанием повесить на тебя штраф.
Где-то внутри меня кричала та самая испуганная и неуверенная в себе Эмми, вторящая: «Уходи! Соглашайся!» Но я неожиданно для себя смело отмахнула страхи и осталась на месте.
— Нет, — голос казался на редкость звонким и уверенным.
— Двадцать пять процентов, — все тем же ровным голосом добавил Шульц, будто мы обсуждали типичные рабочие вопросы. Легкое оцепенение навсегда спряталось под маской тотального равнодушия и деловой собранности. Я продолжала молчать, что заставило мужчину продолжить «игру»: — Тридцать. И это мое последнее слово.