– Он, по-вашему, сможет нормально сыграть?
Вообще-то, Итан был добрым и мягким парнем, похожим на большого плюшевого медведя. Он очень редко говорил другим что-то неприятное. Но, видимо, Теодор был его личным исключением из правил.
– Что он вообще тут делает? – подхватила Лиззи. – Он же придурок!
А вот Элизабет палец в рот не клади – дай что-нибудь язвительное сказать. Ее нежное лицо и хрупкая фигурка совсем не сочетались с тем, что она порой могла ляпнуть.
– Лиззи! – поперхнувшись возмущением, одернул ее мистер Уилсон.
Но было уже слишком поздно – среди ребят поднялся недовольный гул, бунта было не миновать. Виновник бунта, которого праведный гнев неудачников вообще никак не задевал, тем временем смотрел только на Кристофера, привалившегося плечом к стене и не принимающего участия в происходящем. Словно ему было все равно, кто будет играть главную роль. Словно ему было все равно, что ее будет играть Теодор.
Теодор не понимал, почему его это задевало. Он не понимал даже, какой реакции ждал. Знал только, что отсутствие любой реакции заставило его почувствовать разочарование.
Мистер Уилсон переводил полный паники взгляд со своих учеников на Теодора, не зная, что делать дальше. Нет, конечно, он не тешил себя ложными надеждами и понимал, что вряд ли они примут с распростертыми объятиями того, кто все время над ними издевался, но Теодор – буквально их единственная надежда на то, что премьера все-таки состоится, и он надеялся, что это сыграет свою роль. Что ж, очевидно, он ошибался.
Гомон все нарастал.
Когда он уже готов был хвататься за голову, пришло спасение, причем от того, от кого никто его не ждал.
– Хватит, – тихий, но твердый голос Кристофера подействовал на всех как успокоительное. От него веяло холодком, против которого никто не решался выступать. Кристофер очень редко встревал, а потому к нему всегда прислушивались.
Мистер Уилсон облегченно выдохнул, когда пристыженные ученики уселись на край сцены, недружелюбно косясь в сторону Теодора, развалившегося на одном из кресел.