Лихо мы эту деревеньку доили, ох лихо, да только вы мне все чужие, а он-то ваш, родной! И мог гораздо больше денег раздавать, а не себе в карманы класть!
Люди загомонили, подаваясь вперёд. В их глазах вспыхнула ярость, зазвучали выкрики:
— Ах ты, гнида продажная!!
— Тля мохнатая!
— Себе в карман, значит, нашу деньгу клал? Ну, всё, молись!
Староста аж затрясся, но вновь попытался выкрутиться:
— Не слушайте вы их! Ясно же, что боярин силой выбил эти речи. Пытал, поди, купца, вот он и мелет что ни попадя, лишь бы шкуру сберечь!
Я усмехнулся и обернулся к толпе:
— Что ж, Савелий верно говорит.
Из-за ближайших домов вышли Федот с Гаврилой, держа в руках магофон. Не зря я их отправил обыскивать избу Рындина, пока Силантий, а потом и я отвлекали внимание деревни. Ради этого, а также возможности послушать, что будет болтать староста, всё представление и было затеяно.
При виде артефакта лицо старосты побелело, порозовело и пошло красными пятнами.
Я принял у охотника магофон, открыл записи и принялся зачитывать вслух:
— Так, что тут у нас… О, какая прелесть! «Макар, забери поскорее Эссенцию. Недоумки притащили пол-пригоршни. Хочу уже поскорее свалить из этой дыры, пусть и дальше тут гниют в нищете». Занятно, не правда ли?
По толпе будто огонь пробежал. Люди взревели от ярости, надвигаясь на старосту с кулаками.
— Помилуйте, люди добрые! Бес попутал, каюсь я, каюсь! Не губите, я всё верну, сторицей отплачу!
Однако людей было уже не остановить. Добавив частичку магии в голосовые связки, я рявкнул, перекрикивая гвалт:
— Стоять! В этой деревне я вершу суд, а потому пройдёт он быстро и справедливо.
Мужики неохотно отступили, сверля старосту ненавидящими взглядами. Я повернулся к провинившимся и громко объявил:
— Данной мне властью я, Прохор Платонов, воевода Угрюмихи, признаю вас виновными в злоупотреблении доверием, мошенничестве, сговоре и покушении на убийство.
Рындин взвыл, хватаясь за сапоги селян. Гривин лишь трясся и скулил, как подбитая собака.
Я ожидал, что жители Угрюмихи задумаются, возможно, кто-то вступится за своего старосту, но толпа смотрела на Савелия так, словно он для неё уже умер.