Ко мне уже спешили, ломая подлесок. Ничего, сейчас разберёмся, что там за «графиня» объявила на меня охоту и кого мне следует отправить на тот свет. Не впервой отбиваться от наёмных убийц.
Могилевский с тройкой солдат и причитающим Захаром вломились в лес, застав меня над телом раненого убийцы. Усталость давила свинцом, мышцы ныли от непривычного напряжения — это тело явно не знало серьёзных сражений. Но я привычно расправил плечи и вскинул подбородок. Сейчас нельзя показывать слабость.
— Что здесь происходит? — рявкнул побагровевший сержант, упирая в плечо приклад своего странного оружия.
Второй конец этого чудного недоарбалета на миг посмотрел мне в лоб, но опустился на стонущего лиходея.
Стражники обступили меня с оружием наизготовку. Я смерил их строгим взглядом и парировал вопросом на вопрос:
— Это я у вас должен спрашивать, что происходит. Так вы меня охраняете? Двое головорезов подобрались к лагерю, пока ваш дозорный дрых без задних ног. Если бы не моё воинское умение, лежать мне сейчас бездыханным.
Могилевский ошарашенно заморгал. По лицу видно — в толк не возьмёт, как неумелый аристократишка управился с матёрыми убийцами.
Захар меж тем метался вокруг меня наседкой.
— Ой, барин мой дорогой! Что ж делается! — причитал Захар, дёргая себя за клочковатую бородёнку. — Ушицу бы вам согреть, травок заварить… Да как же вы так управились-то с душегубами⁈
— Не причитай, Захар, — оборвал я его метания. — Лучше проверь, живы ли эти молодцы.
— Батюшки-светы! — всплеснул руками слуга, опасливо приближаясь к телам.
— Не мельтеши под ногами! — рыкнул сержант.
Однако слуга только махнул рукой и продолжил причитать:
— Вот ведь лиходеи какие! На ночь глядя, к честным людям… А ну как они не одни были? Может, там ещё прячутся, а? Ой, что ж теперь будет-то, что будет…
Вот ведь шут!
— Сержант, здесь ещё один! — заорал вдруг боец, споткнувшись о неподвижное тело в кустах.
— Говорил же, их было двое, — бросил я равнодушно.
И тут же рявкнул командирским басом:
— Перевяжите этому раны! Допросить его нужно, и живо!
Солдаты невольно вытянулись и бросились выполнять. Даже Могилевский дёрнулся, будто ужаленный, но тут же смерил разгневанным взглядом и меня, и своих подчинённых, заметавшихся вокруг. Взгляд его не сулил им ничего хорошего. Понять его можно, нарушение субординации во всей красе.