— А запирать? — допытывался Сэмюэл, изучая чертеж.
— Вот стержень — будет под напором скользить в обратном направлении, на пружину.
— Понятно, — сказал Сэмюэл. — И пожалуй, твой открыватель даже будет работать, если ворота навешены без перекосов. Но изготовление и уход за этой штукой займет больше времени, чем сходить с тележки и открывать ворота рукой.
— Но, бывает, лошадь норовистая… — запротестовал Том.
— Знаю, — сказал отец. — Однако главная причина в том, что это тебе забава.
— Попал в точку, — кивнул Том улыбаясь.
— Том, как ты думаешь — справишься ты один на ранчо, если мы матерью уедем погостить?
— Конечно, — сказал Том. — А куда хотите ехать?
— Олли приглашает в Салинас.
— Что ж, отлично, — сказал Том. — А мать не возражает?
— Нет, если не затрагивать тему расходов.
— Отлично, — сказал Том. — А долго думаете прогостить?
Сэмюэл молча подержал Тома под насмешливым взором своих сапфирных глаз. Наконец Том спросил:
— Что так смотришь, отец?
— Да оттеночек один я расслышал в твоем вопросе — еле-еле, но все же уловил.
— Не знаю, о чем ты, — сказал Том.
— Благодари же Бога, Том, что тебя в актеры не потянуло, — препоганый бы из тебя вышел актер. Вы сговорились в День благодарения, должно быть, когда все съехались сюда. И у вас идет как по маслу. Чувствуется рука Уилла. Но если не желаешь, то не признавайся.
— Я был против, — сказал Том.
— Да, тобой здесь не пахнет, — сказал отец. — Ты бы правду не скрывал, а сунул бы мне под нос ее распластанную.
Он пошел прочь — и вернулся, положил руку на плечо Тому.
— Спасибо, сын, что уважил меня правдой. Пусть не хитроумна правда, но зато прочна.
— Я рад, что ты едешь.
Сэмюэл остановился в дверях кузницы, оглядел свою скудную землю.
— Недаром говорится — чем дитя уродливей, тем оно матери дороже, сказал он и тряхнул головой. — Уважу и я тебя правдой, Том, а ты храни ее, пожалуйста, у себя на самом дне души, братьям и сестрам ни гугу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1Почему жестокая реальность жизни и смерти ранит одних больнее, а других легче? Смерть Уны вышибла почву из-под ног у Сэмюэла, пробила ограду его твердыни и впустила старость. А вот Лизу, любившую своих детей никак не меньше, чем Сэмюэл, это несчастье не убило, не искалечило. Жизнь Лизы продолжала идти ровно. Погоревав, она пересилила горе.