— Ты не очень-то мне доверяешь, — сказала она.
— Верно, не доверяю.
Он выпил свой ром, привстал, наполнил обе рюмки. Кейт отдернулась.
— Я больше пить не стану!
— Что ж, не пей, — сказал Адам. — А я выпью и пойду себе.
Проглоченный ром жег ей горло, будил в ней то, чего она страшилась.
— Я тебя не боюсь, я никого не боюсь, — и с этими словами она залпом выпила вторую рюмку.
— Меня бояться нечего, — сказал Адам. — Теперь можешь забыть обо мне. Но ты и так сказала, что забыла.
Ему было тепло, покойно, славно — впервые за много лет.
— Я приехал на похороны Сэма Гамильтона. Он был хороший человек. Мне будет его не хватать. Помнишь, Кэти, он принимал у тебя близнецов?
Внутри у Кейт бушевал алкоголь. Она боролась с ним, лицо было искажено этой борьбой.
— Что с тобой? — спросил Адам.
— Я тебе сказала, спиртное для меня яд. Я тебе сказала, что делаюсь больна.
— Рисковать я не мог, — спокойно ответил Адам. Ты в меня уже стреляла. Других твоих подвигов я не знаю.
— Каких подвигов?
— Я слышал кое-что скандальное.
На минуту она отвлеклась от борьбы с ядом, растекавшимся по жилам, — и бороться стало уже поздно. Мозг багряно воспламенился, страх ушел, уступил место бесшабашной лютости. Схватив бутылку, Кейт налила себе.
Пришлось Адаму встать с кресла, самому наполнить свою рюмку. В нем разрасталось чувство, совершенно ему незнакомое; он наслаждался тем, что видел в Кейт, — ее тщетной борьбой. Поделом ей! Но он по-прежнему был начеку. «Осторожнее, Адам, — говорил он себе.
— Сэм Гамильтон был мне другом все эти годы. Мне будет его не хватать.
Две струйки пролитого рома влажнели в углах ее рта.
— Я его ненавидела, — сказала она. — Убила бы, если б могла.
— За что? Он делал нам добро.
— Он меня видел — насквозь разглядел.
— Ну и что? Он и меня насквозь видел, и помог мне.
— Ненавижу. Я рада, что он умер.
— Не сумел я тебя вовремя разглядеть, — сказал Адам.
Губа ее презрительно вздернулась.
— Ты дурак. Тебя-то ненавидеть незачем. Ты просто дурак и слабак.
Она делалась все возбужденней — Адам все успокоенней, улыбчивей.
— Ага, улыбайся, — воскликнула она. — Думаешь, освободился? Выпил малость и уже думаешь, что человек! Стоит мне шевельнуть мизинцем, и ты на коленях приползешь ко мне, пуская слюни. — Вся лисья осторожность в ней исчезла, и ощущение власти раскованно росло. Я тебя знаю. Знаю твое сердце труса.
Адам продолжал улыбаться.