Я испытала облегчение, увидев, что фальш-золото не подверглось никаким испытаниям. Одновременно меня кольнуло легкое разочарование: какие-то наивные преступники нам достались, таких провести — все равно что конфетку у ребенка отнять.
Хотя те, кто так говорит, скорее всего, никогда не пробовали отнять конфетку у ребенка.
Потеряв из виду счастливого обладателя позолоченной болванки, я перевела усиленный биноклем взгляд на Федоскину и увидела, что та едва ли не подпрыгивает, вытягивая шею, как голодный жираф под аппетитным деревом (не иначе — секвойей).
Взгляд, усиленный оптикой, прошелся по тротуару на противоположной стороне и зацепился за яркое красное пятно. Федоскина, хоть и без бинокля, тоже увидела его и даже раньше, чем я, сообразила, что дырчатая пластмассовая корзина с крышкой и ручкой — это кошачья переноска.
— Бегемотик!
Я услышала громкий возглас и оглянулась — старуха неистово протискивалась сквозь толпу курсантов.
— Вот же поганцы! — Я оценила подлый план кошачьих похитителей.
Они могли не бояться преследования. Поганцы оставили переноску в опасной близости от шумящего и чадящего потока машин с одной стороны и сквозных перил с другой — над рекой, которая под Литейным мостом максимально глубока: двадцать четыре метра! Несчастный кот в корзине, наверное, ополоумел от страха — переноска тряслась.
При оживленном двухполосном движении проскочить на противоположный тротуар не было никакой возможности. Пришлось бежать до конца моста, а потом раз, другой и третий пересекать оживленные улицы. На сложной пересеченной местности неистовая Федоскина от меня поотстала, я подоспела к качающейся и трещащей переноске с большим отрывом.
Услышала за спиной:
— Не открывай! — и чуть ли не рухнула на корзину сверху, удерживая выгибающуюся крышку.
За дырчатой пластмассой бурно ворочалось и скрежетало когтями что-то черное.
— Надеюсь, это он, — сказала я, уступая место подоспевшей хозяйке.
С некоторым запозданием ко мне пришло понимание, что кошачьим мучителям ничто не мешало подсунуть нам совершенно постороннего зверя.