Но теперь он знал, что оттяжка, томительное предвкушение сделают неминуемое освобождение еще сладостнее.
Муж настроился помучить жену так, как она мучила его. Узнать ее до последней клеточки тела так, как она узнала его.
Любить ее. Всю, без остатка. В той же степени, как он желал, чтобы любили его.
Протянув руку, он нащупал на спине Эммы концы ленты, которая стягивала ее корсаж, потянул медленным, осторожным движением, распуская узел. Ее стан освободился от тесных оков корсажа, дыхание участилось.
– Не вздумайте, – твердо произнес он, – спустить корсаж вниз.
Она заалела румянцем, ярким, точно роза. Эшбери втянул в легкие пьянящий женский аромат. Эмма выпростала руки из рукавов, избавилась от корсажа и корсета. Его взгляду явились ее груди, округлые и полные, с темно-розовыми сосками.
Закусив губу, Эмма обхватила груди ладонями, приподнимая, поглаживая и растирая соски пальцами, пока они не выступили вперед, дерзкие и взывающие к его вниманию.
Она по очереди поднесла их оба к его губам, и он самозабвенно целовал, лизал и сосал их, взмывая вверх и ныряя вниз, чтобы лизнуть чувствительную кожу под мягкими округлостями грудей. Каждый вздох, каждый стон, слетавшие с ее губ, вонзались в его позвоночник и концентрировались на возбужденном стволе.
Тогда он, ухватившись за ручки кресла, отдал новое приказание:
– Не вздумайте запустить руки под юбки.
Если Эмма застеснялась или удивилась, то не подала виду.
– Я должна трогать себя? – кокетливо спросила она.
«Господи, да!» – подумал он, но покачал головой – нет.
Эмма ответила улыбкой. Эш не видел ее пальцев, но сама мысль, что она ласкает себя сама, сводила его с ума. Он хотел видеть. Он должен был видеть.
Тогда он задрал юбки ей до талии – его глазам открылось райское зрелище: нежные пальцы раздвигали темные завитки и поглаживали таящиеся под ними розовые лепестки.
У него пересохло во рту. Одной рукой придерживая юбки, другой он схватил ее за соблазнительные ягодицы, раздвигая бедра и обеспечивая себе обзор.
– Не толкай их внутрь, – хрипло приказал он. – Упрямая женщина, как ты смеешь?
Два тонких пальчика исчезли в жарких глубинах по первые костяшки.
– Никак не глубже, – прохрипел он. – Ни на один дюйм.