Понимаешь? Каждый день мы пускались в разговоры как одержимые. О чем только не говорили! Как звали зверей в зоопарке, как блестел у них мех, какого цвета были глаза. О наполнявших воздух запахах. О том, как звали каждого солдата и как они выглядели. Об их рождении и детстве. Какие у них были винтовки, какие тяжелые патроны им приходилось нести на себе, о страхах и жажде, которые их одолевали. Какой формы были плывшие по небу облака… Когда я обращалась к Корице, у меня перед глазами складывались четкие картины, цвета и образы.
Вспоминая о том времени, Мускатный Орех улыбнулась. Я впервые видел на ее лице такую естественную улыбку.
– Но однажды вдруг все кончилось, – проговорила она. – В то февральское утро, когда сын перестал говорить, наша общая история кончилась.
Мускатный Орех сделала паузу, чтобы закурить.
– Теперь я знаю, что произошло. Его слова поглотил лабиринт того мира, который жил в наших рассказах. Сына лишило языка нечто такое, что вышло из этих самых рассказов. А через несколько лет это нечто убило моего мужа.
Ветер задувал сильнее, чем утром, без устали унося на восток тяжелые серые тучи. Они напоминали мне безмолвных путешественников, стремящихся куда-то на край света. Доносившиеся из сада завывания ветра, гулявшего в голых, оставшихся без единого листочка ветвях деревьев, напоминали невнятные короткие стоны.
Спустившись по лестнице в колодец, я потянул за веревку и закрыл крышку. Несколько раз глубоко вдохнул, крепко сжал в руке бейсбольную биту и в навалившейся темноте медленно опустился на пол. Полный, абсолютный мрак. Вот в чем дело. Вот оно – самое главное! Ключ в этой непроглядной тьме.
Пятно на щеке понемногу стало теплеть. Оно давало знать, что разгадка всего, что происходит со мной, становится ближе с каждым шагом. Я закрыл глаза. В ушах засела мелодия, которую за работой все утро слушал Корица. «Музыкальное приношение» Баха.