И если она тронет вас хоть пальцем — пусть пеняет на себя.
Я была настроена на разговор, знала, какие аргументы привести, и все, что писала в тетради, я помнила наизусть. Вслед мне смотрела Каролина Францевна и глотала слезы обиды: я ведь ей по-сестрински ничего не расскажу, не поплачусь в жилетку. Как была, в мокрой одежде, с недотаявшим снегом на курточке, с растрепанными волосами я постучала в дверь кабинета начальницы академии и, услышав ответное карканье, невозмутимо зашла.
Если бы я не знала, что ее сиятельство ежечеверне ползет в персональные апартаменты на третьем этаже, то поклялась бы, что Мориц приклеили к стулу.
Ее сиятельство повернулась ко мне, как она это делала, всем корпусом, вытянув шею, молчала, затем резко ткнула пальцем на стул.
Я вдохновленно улыбнулась, полностью готовая к решающей битве. Мориц откуда-то — не из панциря-кресла же? — достала кипу бумаг и рассыпала их по столу.
Штаубе было, возможно, виднее, но мне пока не казалось, что ее сиятельство в гневе. Может быть, я опасно заблуждалась на этот счет.
— Вы хорошо помните свои обязанности, Сенцова? — Мориц скрипела как несмазанная телега.
Я без малейшего смущения протянула руку и взяла один из листочков, уже обо всем догадавшись — что это и как оно оказалось у Мориц. Подлая дрянь, вот это ты сделала совершенно напрасно. Ты подставила меня, и это половина беды, но ты подставила моих девочек, и это практически твой конец."
"«Мадам сказала, что острижет мне косы, если я еще раз буду рассказывать то, о чем говорил нам с сестрицей Марфушей дядюшка Илья Прокопьич…» Я, стараясь не меняться в лице, пробежала письмо взглядом, судорожно соображая, кто его писал.
Я подняла голову, посмотрела Мориц в глаза — нечитаемые эмоции за стеклами, положила перед ней раскрытое письмо.