Я осмотрелась — эти книжицы лежали на столиках возле входа, и воспитанницы чинно брали их и проходили в зал, вот, значит, что имелось в виду — посмотреть, чтобы молились, а не досыпали. Ладно.
Почему молитвенное помещение было подземным, я вопросом не задавалась. Софья знала, но ей было безразлично, а я не допытывалась. Девочки встали по трое в ряд, друг за другом, по классам, я поняла, что количество учениц в академии ограничено размерами храма: довольно тесно, хотя впереди, там, где в моем мире находился алтарь, оставалось огороженное белыми лентами пространство.
Мне полагалось читать текст и одновременно следить за девочками. Я бездумно перелистывала страницы ровно тогда, когда это делали все вокруг, и косилась на классных дам. Полная тишина, только священник периодически ударял по висящей рядом с ним металлической трубочке металлическим жезлом, и раздавался мелодичный звон. На десятом ударе я поняла, что больше не вынесу. Я скончаюсь от духоты и скуки.
— Долго еще? — безнадежно спросила я Софью, а она так же уныло посоветовала мне оценить, сколько страниц в книжке осталось.
Я выжила. И пока поднималась наверх, и пока хлопала глазами, привыкая к нормальному освещению, в голове все еще звенела трубочка. Похоже, мы убили чуть ли не час, и если бы я хоть что-то прочитала в книжке. Во-первых, было темно для того, чтобы вчитываться — нет, разобрать текст возможно, но не полезно для зрения, во-вторых, мне просто лень.
— Я тебя ненавижу, — простонала я, имея в виду Ветлицкого, и чуть не споткнулась на ровном месте, услышав от Софьи:
— Я тоже.
Глава одиннадцатая
Мне понадобилась бесконечная секунда, чтобы догадаться: Софья тоже подразумевает Ветлицкого. Не меня.
— Стоп, козочка, у меня есть причина для ненависти, — безапелляционно объявила я. — А у тебя ее нет. Я не готова ежедневно терять час своей — нашей — жизни в подвале.