И его незачем спрашивать об имени: человек без рода – никто, он все равно что камешек под ногами. Но как раз таких Эльга в последний год привечает, кормит и одевает: так велит ее новый греческий бог. Бог для таких – у кого нет ни рода, ни чуров, никакого корня в земном мире. И этих Христос обещает взять к себе, в свой небесный род. На земле же у них нет иной опоры, кроме князя либо иного сильного единоверца, и ему они будут принадлежать душой и телом, как дети отцу или холопы господину. У Мистины Свенельдича хватало ума оценить, как укрепляет княжескую власть Христова вера, отдавая каждого – всех людей, сколько есть в державе, – в прямую власть князя, поставленного над людьми самим Богом, и он не противился замыслу Эльги креститься, чтобы постепенно подвести к воде новой веры и всю Русь.
Отходя, Мистина ощутил плечом, что одноглазый смотрит ему вслед.
Последние гости княгини разошлись из гридницы, ворота затворили, двор затихал. По неделям, после богослужения и Христовых пиров, княгиня не принимала у себя Мистину. Но сегодня он не хотел уходить, раз уж здесь оказался. Не хотелось оставлять ее, мешала некая смутная, свежая тревога. Память о мимолетной встрече на дворе царапала душу, как колючка репья, попавшая под обмотки. Засыпая, Мистина пожалел, что не спросил у бродяги, где был тот городец.
"Правда, выговор у бродяги был здешний – значит, не из дальних краев.