А за свое будущее он не боялся, точно зная: Свенельд еще в силах родить хоть десятерых сыновей, но где он возьмет им мать княжеского рода?
На четвертый день Свенельд пришел к нему сам.
– Ну, как ты, жив? – с угрюмостью, за которой угадывалось смущение, буркнул он.
– Вроде жив, батюшка. – Мистина поднял голову. – Если позволишь…
И улыбнулся своей неповторимой улыбкой, в которой смешивались лукавство и вызов. И Свенельд невольно отметил: хорош ведь, стервец, диво ли, что девка не устояла? Сам ведь он такого породил, с кого теперь спрашивать?
– Ну, чего там… – Свенельд потоптался и сел на край скамьи.
– Истинно так! Поделом мне, псу непочтительному! – Мистина подмигнул ключнице, со страхом ждавшей, чем кончится это объяснение.
– Обижен на меня?
– И в мыслях не было! – отрезал отрок так решительно, что это походило на дерзость.
– Не полезешь впредь на батькину делянку?
– Прости, батя.
– Матери бы постыдился! – Свенельд сердито указал куда-то вверх, будто покойная могла видеть непотребство сына. Именно ее памяти сам он в этом деле стыдился больше всего. – Ну, ладно! – Он хотел по привычке потрепать Мистину по плечу, но широкая грубая ладонь замерла над голым плечом, где из-под льняных повязок с желтыми пятнами отвара виднелась красная ссадина. – Проплыли и забыли. Я ж… мать мне тебя мальцом оставила, а я, распятнай тя в глаз, сына уважению не научил!
Еще через несколько дней Мистина встал.