- Я – князь твой, падаль, – процедил Велеслав, переводя взгляд с расширившихся, но уже подернутых пеленой смерти глаз Хлыста на девушку.
В эту же секунду носом хлынула у Тамирис кровь, заливая грудь белоснежной рубахи. Окончательно силы покинули. Закатила глаза и начала падать вперед, да только успел он. Кинулся, подхватил и прижал к себе в ужасе глядя на залитое кровью лицо.
- Милая… да зачем же ты…, - рванул, не глядя, кусок своей рубахи, стараясь остановить алый ручеек из носа, - я бы и сам справился. Зачем? Слезинки твоей не стоят псы поганые.
Никогда большего страха не испытывал. Понял, что в кошмарах ему теперь будет видеться, как стоит его валорка на коленях, едва жива. Рубаха кровью залита, сил и на щепоть нет. Но спасает. Спасает его.
Унес он девушку подальше от злого места. Лагерь разбил у ручья. Перво-наперво донес ее до воды, умыл лицо, кровь подсохшую, стирая. Клубилось внутри что-то, то ярилось, то страхом сжимало. Вот зачем, а? Не впервой ему раны получать. Подумаешь, огрел бы его главарь, да увернулся бы.
Пробовал поцелуями отогреть – но видать совсем далеконько ушла, не было тепла на ее коже. Только его удовольствие прошивало раз за разом. Отошел, чтобы окончательно голову не потерять. И так ведет с нее, как отрока, бабы не знавшего.
Что делать-то? Только ждать теперь. Огонь развел, помня, что голодна Тамирис опосля как с Тьмой наворожит.
Только когда варево на огне забулькало, на себя Велеслав глянул – рубаха порвана, да следы крови на ней. Чужие. Душегубов и ласточки его райской.
Отошел к ручью, рубаху скинул и обтираться начал. Порезы были кое-где небольшие, там, где нагрудник кожаный не защитил. Промыть раны надо, душегубы сами были немыты-нечесаны и оружие их под стать хозяевам.
- Тами, так нельзя! Сколько я тебя учила? Последний резерв трогать нельзя! Ты жизненный путь свой укоротила!
- Ну, мам…
- Глупышка моя, это опасно, - теплые карие глаза смотрят с укором.
- Знаю. Но как было по-другому?
Вместо ответа – тяжелый вздох.