Костя с трех лет говорил: «Я хожу в детский сад и работаю там малышом», а потом пошел в школу и стал работать учеником, так что ж теперь, лишать его островка самостоятельности? Приучать, что все важное в жизни делается не в охотку, а из-под палки? Да ну, лучше он на родительском собрании лишний раз от стыда сгорит.
Какие-то тонкие нюансы политики и этикета требовали, чтобы Ордынцев заехал к тестю на завод, где на проходной произошла передача конструкции, а коллектив убедился, что Иван Кузьмич не какой-то там презренный несун, а действует строго в интересах науки.
Ордынцев забрал холщовый мешок, полный гаечек, пластинок и штырей (на всякий случай тесть выточил несколько экземпляров разного размера), и, позвякивая будущим прорывом в травматологии, поехал в школу.
Дорогой он сообразил, что ответить профессору. Если поймет, что идея его жизнеспособна, то возьмет группу, а нет, так и смысла нет.
На собрании он предусмотрительно сел за последнюю парту, но Гортензия Андреевна говорила о других детях, в частности о круглой отличнице Олечке Вернер, которая совсем перестала стараться.
– Что же делать, Гортензия Андреевна, – воскликнула Олина мама, такая же прилизанная, как сама Оля. – Я уж не знаю, как на нее воздействовать…
Учительница молча прошлась между рядами.
– Как воздействовать? – вдруг сказала она таким мягким тоном, какого Ордынцев еще от нее не слышал. – Знаете, воспитывать должны воспитатели, а первая задача родителей – любить.
– Но ведь так они нам на шею сядут! – фыркнула Олина мама.
– Так а где им еще сидеть, пока не вырастут? – засмеялся Ордынцев, и тут же указка ударилась об его парту.
– Любовь и вседозволенность – это разные вещи, так же как эгоизм и самостоятельность. Не надо их путать. Помните пословицу: «Первый раз прощается, второй раз запрещается, а третий раз не допустим вас»? Если ребенок вам соврал, не вешайте сразу на него ярлык лгунишки, а спокойно объясните, что лгать нехорошо. Вот товарищ Ордынцев…
Гортензия Андреевна направила на него указку, Ордынцев на всякий случай приосанился.