Костя тем временем монотонно бубнил:
– Ну нет, нет, конечно, нет! Я не знал, как поступить! Я подыскивал школы за границей… думал… хотел… не знаю пока… пока не знаю…
Из принтера с тихим шуршанием выполз листок, я взяла его, быстро прочитала и сказала:
– В любом, даже гениальном, произведении можно найти мелкие неточности. Чаще всего на них не обращаешь внимания. Но порой они цепляют. Егор, вы хорошо относитесь к Косте?
Психотерапевт сцепил пальцы рук в замок.
– Считаю его своим братом, поэтому прощаю многие вещи.
– А вы никогда ему не завидовали? – перебила я. – Вам не казалось, что Владимир Егорович более озабочен воспитанником, чем родным сыном?
– В юности я испытывал сие разрушительное чувство, – искренне ответил психотерапевт, – но с течением времени понял: отец был прав. Я сильный, умный, талантливый, помогать мне не надо, без преодоления трудностей можно облениться.
Я кивнула:
– Не ожидала услышать ничего другого. Но помните про крохотные нестыковочки, о которых я говорила минуту назад? Когда мы с Сеней находились в вашем кабинете и сообщили, что Катя, вероятно, жива, вы начали промокать глаза платком. Я не видела слез, но если человек прикладывает к векам салфетку, то как-то думаешь о слезах как явном свидетельстве горя или волнения.
– Чушь, – отрезал Егор. – Я просто почесал глаза. Никогда не актерствую.
– У меня сложилось другое впечатление, – не сдалась я.
– Не вижу в этом смысла, – безо всякого волнения произнес Егор.
– Когда мы вошли к Косте, вы ему посоветовали: «Скажи скорей правду», – воскликнула я.
– И что? – не понял Егор.
Я вздохнула.
– Любящие родственники поступают иначе, они советуют: «Молчи, не произноси ни слова, я вызову адвоката». Думаю, вы очень хотели, чтобы Костя раскаялся.
– Ну, хватит, – разозлился Егор, – составление психологических профилей не ваша область.
Я помахала листом бумаги.
– Подождите.