— Представлю же моих соплеменников: Ори, Вени, Тевени…
На перечислении имен я стала уплывать, покачнулась, и леди Шарлотта крепко, почти до боли, сжала мой локоть.
— Однако я вижу, что мы прибыли в час скорби, — сказал дракон, взглянув на вдовью ленту в моих волосах.
— Да, мы скорбим по моему мужу и хозяину этих земель, лорду Дармонширу, — сумела я произнести, хотя внутри прорывались рыдания, и Энтери потемнел лицом, вздохнул тяжело, сочувственно. Жена его так и вовсе едва слышно ахнула. — Но, прошу, не принимайте на себя нашу печаль.
Дракон понимающе глядел на меня.
— Мне жаль, — сказал он, еще раз взяв меня за руку — и вдруг стало мне немного легче, словно боль приглушили, сделали не такой едкой. — Я встречал твоего мужа во дворце. Он был настоящим сыном Инлия, дерзким свободным ветром.
Я дрогнула, но не отступила. И как я не расплакалась на этих словах — только богам известно. Моих сил еще хватило, чтобы в учтивой беседе пройти в замок, показать лазарет на первом этаже; подняться выше, до гостевых покоев, напомнить, что если что-то понадобится — слуги выполнят любое пожелание, — и объяснить Ирвинсу, что срочно требуется животная кровь. Хватило, чтобы попрощаться с родными и побрести по лестнице к своим покоям: леди Лотта, сама бледная в синеву, велела мне идти отдыхать и пообещала, что не оставит гостей без внимания.
И только дойдя до своей спальни, я прямо в одежде упала на кровать, уткнув лицо в ладони, и пролежала так в прострации до темноты, пока Мария не растрясла меня и не заставила поесть.
А утром, после ночного пробуждения в слезах, я спустилась на завтрак с драконами, а потом пошла в лазарет.
Я была бы рада полностью погрузиться в лечебные дела — это был еще один слой глухоты ко внешнему миру, потому что любое эмоциональное усилие сейчас причиняло мне боль.
Но мне ежедневно звонили родные, и я, если пропускала вызов, в коротких перерывах заставляла себя им перезванивать. Сейчас было такое время, что каждый день мог стать последним.