На столе стояла массивная бронзовая четырехугольная пепельница со сценками охоты на бортах, а рядом лежало несколько золотых зажигалок. Словно хозяин должен был вот-вот вернуться. Закурить. Откинуться на спинку кресла.
На дверях и стенах виднелись едва заметные паутинообразные тени — память о ледяных узорах, которыми я украсила кабинет в день моей свадьбы. Но сейчас я смотрела на них и ничего не чувствовала. Обида и злость за то, что я увидела здесь, остались в другой жизни, в той, где Люк был жив; боги… да какая обида… он давно заслужил прощение, и если бы я не любила его уже, я бы влюбилась в него опять без памяти.
Почему, почему он не прилетел несколькими часами раньше или позже? Все могло бы быть по-другому.
Кожа на руках опять начала зудеть, и я очнулась оттого, что снова ожесточенно расчесываю ее под бесконечное прокручивание в голове ""почему"" и ""если бы"".
Здесь по-прежнему пахло табаком и едва уловимо — свежей и терпкой туалетной водой, и я то и дело поворачивалась к спинке кресла и утыкалась в коричневую кожу носом, закрывая глаза. Прижималась щекой, гладила деревянные подлокотники и заставляла себя возвращаться к работе. Кресло оказалось большим и удобным, словно объятия, и тихо было в эту рань — солнце только-только осветило кроны деревьев.
А я читала письма, делала на них пометки — ""передать в центр помощи беженцам"", ""отдать Леймину"", ""переслать администрации такого-то города с моим приказом"", — раскладывала по стопкам и напряженно ждала, начнется еще канонада или нет.
""Ваша светлость, прошу вас обратить внимание, что в Милпорте закрылись все аптеки…""
Раненые рассказывали, как создавались на поле боя огненные смерчи, уничтожавшие инсектоидов, и что огнем их было убивать проще всего, как в последней битве сминались ураганами враги, как кружил над фортами огромный призрачный змей или даже два змея.