Кажется, что ей за тридцать, хотя здесь женщины быстро стареют, и ей вполне может не быть еще двадцати. На ладони – выжженное клеймо. Бывшая рабыня храма. А теперь разносчица и шлюха для солдатни.
– Почему себя не лечишь? – спросил он, заметив на плече ее укус. Воспаленный.
Она не ответила – опустила глаза. Закончила лечение, остановилась, сжала горшочек.
– Иди, Венин, – сказал Макс. В глазах ее промелькнуло облегчение – и она спешно ушла прочь.
Вечером он сидел у входа в харчевню, осматривая прибывающих и слушая разговоры – не упомянет ли кто о грядущей войне? В помещении воняло прогорклым потом, кожей и кислятиной.
Подавальщиц то и дело утаскивали, бросая хозяину мелкие монетки на широкое блюдо – из-за стенки раздавалось сопение, стоны, да и почти все было видно, что происходит – и очередной раскрасневшийся от похоти мужик выходил, присаживался к своей компании. Женщины появлялись позже, такие же равнодушные, как и раньше, – и продолжали монотонно обносить столы пивом и едой.
К концу вечера по кивку хозяина Кешти со товарищи растащили лавки ближе к стенам, и владелец харчевни положил на пол серебряную монетку.
– Кто возьмет? – проорал он. – Серебро, комната для услады и лучшая моя девка до утра!"
"Видимо, это было местной традицией – дошедшие до кондиции наемники под рев поддерживающих без лишних вопросов стали выходить в центр. Кидали жребий – и вставали напротив соперника. Бились только на кулаках – взявшегося за нож с позором вышвыривали за стены харчевни.
Наконец, закончились и драки – победитель схватил монету, попробовал ее щербатыми зубами, взревел, схватил за руку Венин и потащил в клетушку – туда, куда махнул рукой хозяин.