Инландер кивнул на другой шкаф, и Блакори, топая, как медведь – на самом деле на косолапого он был куда более похож, чем изящный и неслышно двигающийся Бермонт, – дошел в угол, достал бутыль рома, одобрительно проурчал что-то и направился обратно.
– Он твой сын? – спросил прямо.
– Нет, Гюнтер, – с видом мученика ответил Луциус, – не мой. И Лену я не убивал. И я скорблю по ней, как и ты. Поверишь? Или дойдешь до того, что попросишь открыться и показать день ее смерти?
Гюнтер некоторое время смотрел на него, хмурился.
– Я не хочу ссориться, Лици.
– Я понимаю, – спокойно проговорил Инландер.
– Но она моя сестра. Я ее еще пускающей пузыри помню. И мне больно, – блакориец помял широкой ладонью грудь, – очень больно.
– Мне тоже, Тери. И я тоже терял сестру.
– И что бы ты сделал на моем месте? Согласись, основания для подозрений очень весомые. Командир ее личной гвардии в тюрьме, Ленина смерть крайне неожиданна, а ты даже не шевелишься, чтобы провести расследование, еще и прячешься от меня уже неделю.
– Она умерла сама, – терпеливо в который раз проговорил Луциус и толкнул к кузену пустой бокал. – Налей.
Он отхлебнул рома, задумался.
Гюнтер сидел хмуро, сверля собеседника взглядом.
– Не надо, Тери, – предупреждающе попросил Луциус. – Ты же знаешь, что не получится.
Блакориец нахмурился ещё сильнее.
– Что бы ты сделал на моем месте, Лици? – требовательно повторил он.
– Я бы поверил тебе, – ровно ответил Инландер, – потому что знаю тебя с детства.
Гюнтер со злостью плеснул себе ещё рома, схватился за голову, покачал ею.
– Я могу сейчас уйти, – сказал он с отчаянием и посмотрел просящим взглядом младшего брата, – но сомнения останутся, Луциус. И будут отравлять меня, пока не отразятся на отношениях между нашими странами. Если ты не виноват, я извинюсь. Но я хочу точно знать.
Инландер встал, подошел к окну, сунув руку в карман – сухощавая высокая фигура в элегантном костюме, светло-рыжая шевелюра, прямые плечи. Сделал глоток.
– Я покажу тебе, – проговорил он, – сутки, в которые произошла ее смерть и как мы нашли ее. Если ты поклянешься отцом нашим, что никому и никогда это не расскажешь.
– Инлием клянусь, – горячо и обрадованно рыкнул Гюнтер. – Если ты не причастен и не покрываешь кого-то, то ни одна живая душа об этом не узнает.
Луциус обернулся.
– Принимаю.
Между королями натянулась и погасла тонкая серебряная нить клятвы.
– Подойди и посмотри, – сказал повелитель Инляндии.