Не стал он думать и о том, что сам виноват в проигранной войне.
Но слово было дано, слово было подтверждено Отцом-огнем – и едва оправившийся от ран Седрик послал в страну драконов послов. С письмом, в котором просил мира и предлагал подписать договор.
Так ломало, так корчило его от поражения, что начались у него приступы эпилепсии и бешенства, и в один из них избил он свою супругу, тишайшую Ольгу, которая закрыла собой старшего сына, вызвавшего чем-то неудовольствие, – и наследник первый раз пошел на родителя, отбил-таки мать у озверевшего отца.
Чудом не убил Седрик сына – услышал он плач младшего, Ярина, которого нянька пыталась вынести из покоев королевы. Услышал, осознал, что делает, увидел окровавленного старшего сына, стеной вставшего против отца, рявкнул, вцепился себе в волосы, зубами руку до крови прокусил, бешенство останавливая.
На коленях потом вымаливал он у жены прощение. И гордость не позволяла ему, а только есть что-то превыше гордости – ужас его пробирал от содеянного, когда смотрел он на изуродованное лицо скромной и верной супруги, что столько лет его нрав выносила, слова поперек не сказала, и любила его, и ласкала робко, насколько он позволял, и четырех мальчишек ему родила.
– Спасибо, что остановил, – сказал он сыну потом. Повинился, хоть и стоило это ему это немалых сил.
Жена слабенькая стала после побоев: ходила, сгорбившись, хромая, вздрагивала от его появления – и грызла его изнутри горькая вина, и корил он себя, и последними словами ругал, и задаривал ее подарками, а она глаз не поднимала, только кивала: «Да, муж мой, да, господин мой».
Не выдержал он однажды, сорвал со стены плеть, нож острый, упал перед ней на колени:
– Избей меня, убей, Олюшка, не могу я так больше, чудовище я, что поднял руку не на врага на поле брани, а на тебя, на женщину, на супругу свою верную. Не делала ты мне зла, а только отплатил я тебе яростью своей.