– Так-то оно так, но домой тянет, нэ кучи му? – спросила Роконоца.
– Конечно, что и говорить! Я б никогда не променяла наш дом ни на какие города, хоть бы это была и сама Москва.
Все довольно переглянулись.
– Ну как тут у вас? – вздохнув, спросила Ирини.
– Как у нас увидишь, ты рассказывай, как у вас, – потребовала Роконоца, подкладывая детям в тарелки то одно, то другое.
И последовал долгий разговор до вечера, прерываемый иногда детьми, обедом, приходом и уходом то соседей, то знакомых, то друзей.
Все в доме Роконоцы Христопуло было по-старому.
У Кики дети подросли. Жизнь с Илией не налаживалась, а становилась все хуже.
– Что же ты его не бросишь, Кики? – возмущалась Ирини.
Сердце Ирини сжималось от жалости, когда она смотрела на измученное, совершенно поблекшее лицо сестры.
– Почему ты братьям ничего не скажешь?
– Ты что! Кровопролитья я не хочу. Да они сами подходили, предупреждали. Он, после этого, почти не трогает меня. Только норовит почаще шпынять меня и оскорблять. Мат на мате, хоть уши затыкай себе и детям.
Но это хорошо, видимо, длилось не больше месяца. Раз в месяц кулаки Илии так чесались, что он не мог превозмочь свое желание помучить жену. Ирини уже полмесяца находилась в Осакаровке и в тот момент, когда Кики, спасаясь от мужа, прибежала к матери. Роконоцы дома не было, она пасла коз на поле, около железнодорожной линии. Увидев искаженное лицо сестры, Ирини, лепившая вареники, вытерла руки, сняла с себя фартук и бегом к дому сестры.
– Скажи мне, Илья, до каких пор ты будешь дубасить мою сестру?
Она видела, как пренебрежительно был кинут в ее сторону взгляд.
– Не твое дело! Не лезь куда тебя не просят.
– Правильно, меня не надо просить. Я сама могу заступиться за свою сестру.
Здесь она выпустила целую обойму отборного мата, глаза Ирини метали гром и молнию.