– Я заколочу дверь в его каюту, и пусть он там сдохнет…
“Граф Толстой, – писал Резанов, – бросился было ко мне, но его схватили и послали лейтенанта Ромберга, который пришел ко мне сказать: “Извольте идти на шканцы…” Резанов послал его подальше. Тут вломился к нему сам Крузенштерн и стал кричать, чтобы шел наверх и доказывал, что он здесь начальник. Делать нечего – Николай Петрович поднялся из каюты на шканцы, захватив с собою шкатулку с государственными бумагами:
– Слушайте! Читаю вам, что подписано самим императором…
Александр I писал: “Сии оба судна, – то есть “Нева” и “Надежда”, – с офицерами и служителями поручаются начальству Вашему”.
– Кто подписал? – требовали офицеры.
– Сам государь император, – отвечал им Резанов.
– А кто писал? – ехидно вопросили его.
– Имени писаря не знаю, – сознался Резанов.
Тут раздался торжествующий выкрик самого Лисянкого:
– То-то и оно-то! Мы хотим знать, кто писал, а подписать, мы знаем, император любую чепуху подпишет…
Один только лейтенант Петр Головачев вступился за Николая Петровича (за что потом он и поплатился своей жизнью на острове Святой Елены), а все остальные офицеры говорили:
– Ступайте со своими бумагами, мы таких начальников не знаем, а подчиняемся только своим капитан-лейтенантам.
“А лейтенант Ратманов, ругаясь, при этом говорил: “Он еще и прокурор, а законов не знает”, и, ругая (меня) по-матерному, Ратманов кричал: “Этого-то скота заколотить в каюту!” Граф Федор Толстой уже стоял наготове – с молотком и гвоздями…
– Вы еще раскаетесь, – сказал Резанов, покидая шканцы.
В каюте духота, зной тропический, посланник на палубу уже не выходил, ибо матросы, жалеючи его, предупредили, чтобы не высовывался, – граф Толстой и за борт спихнуть может, – а в это время, когда Резанову было плохо, Крузенштерн запретил врачам навещать его, “хотя на корабле все знали, что посланник сильно занемог”.
– Мяса нет, а одними бананами сыт не будешь…
Крузенштерн тоже побаивался – как бы экипаж не свалила цинга. Он надеялся раздобыть свежей провизии на Сандвичевых островах, но тамошние жители на железки уже не глядели, требуя сукно.